Н.а.России Сергей Захаров: «Мечтаю к концу жизни остаться богатым... лишь впечатлениями от людей и стран!»



Состоявшееся в театре им. А.С.Пушкина выступление «баритона №1» стало апогеем и апофеозом гастрольного сезона 2012.

После этого концерта я уже две недели никого не могу слушать. И не хочу. Боюсь расплескать и в конечном итоге — снова утратить чистое, точно родник, ощущение… свободы от давящих на психику спецэффектов, глушащих даже мысли ударных, бэк-вокала, полуголого кордебалета. Безмерно благодарна с детства любимому исполнителю за уверенно подтвержденную им аксиому: в любом виде искусства значимо лишь то, что естественно, что не нуждается в «помощи» техпрогресса. Слово «восторг» не передает и сотой доли эмоций, того «смятения чувств», что породило великолепное трио: певец (не сиюминутная «звезда» из мишуры, а представитель когорты тех, чьи имена присваивают планетам), блистательный аккомпаниатор (заслуженный артист России Виктор Фридман) и роскошный рояль. Сергей Захаров остался верен себе, старинным романсам, ариям, народным песням, а значит – своим образованным, интеллигентным, тонко чувствующим музыку зрителям. И потому, как и в начале карьеры, — не утихали овации рукоплескавшего стоя зала. Было море цветов. И невероятное душевное единение, когда под конец звучало уже даже без сопровождения: «Я вас люблю, я думаю о вас!» — глаза в глаза с подпевающей, очарованной публикой…

Открытой, распахнутой получилась и беседа.

— Сергей Георгиевич, собираясь на концерт, я подсчитала, что последний раз Вы пели в этом театре… 32 года назад! Почему Евпатория вас так долго не слышала? Считаете ли Украину родиной? Гастроли на День независимости – совпадение?

— Да? Неужели столько лет прошло? Почти полжизни… Однако, с Днем независимости Украины очередной визит мой в Крым совпал, конечно же, случайно, потому что все гастроли планируются заранее. Так сложилось. Хотя Украина – действительно Родина. Я родился в Николаеве, там у меня родственники. И в Одессе полно родственников. Скоро, кстати, в сентябре, поеду на День города в Одессу, навещу всех. А потом предстоят гастроли в Киеве. Я вообще в Украине бываю довольно часто. Только конкретно в Крыму ограничивался на протяжении многих лет в основном Севастополем, Ялтой… Да, пожалуй, и все! Минувшей зимой ездил в Симферополь и Керчь – администраторы выбирали почему-то районы с преобладающим коренным населением, А в курортные городки меня как-то никто не завозил. Поэтому и попал в Евпаторию впервые за столь долгие годы. И даже не знаю, с чем это связано. Может, у вас летом такое обильное количество гастролеров, что на всех публики не хватает? (Улыбается.)

— Когда впервые запели, помните?

— На личном сайте в Интернете выложены главы из моей книги – там все очень подробно описано. Семья была музыкальна, имелись предпосылки стать артистом: дед мой три десятилетия играл первым трубачом в оркестре Одесского оперного театра. Свою первую песню я исполнил в пять лет: очень сильно подействовал фильм «Принцесса цирка» с Георгом Отсом. С утра до ночи я напевал арию Мистера Икса...». А первое выступление перед публикой произошло в Николаеве – во Дворце культуры кораблестроителей. Выступал тогда в художественной самодеятельности. Как сейчас помню, «Бухенвальдский набат» пел. Было мне 15 лет. А в восемнадцать лет я уже вышел на профессиональную сцену. К армии пока еще отношения не имел, но выступал в военном ансамбле песни и пляски «Дружба» – в Среднеазиатском военном округе, где служил (в части на Байконуре) отец. Там и в армию пошел – пришлось только через дорогу перейти.

— Выбора не было, сразу решили для себя: «Петь и только петь?»

— Почему же? С детства я много играл в футбол. Вся юность и молодость моя посвящены спорту. Я был вратарем — выступал очень интенсивно за николаевский «Судостроитель», за детско-юношескую сборную Украины. Это все описано – и в книге моей, и в различных публикациях. Я очень долго колебался: оставаться в футболе или уходить из спорта. Сделать выбор спортивные травмы помогли. В семнадцать лет во время игры от сильного удара «полетели», сместились оба мениска. И там уже было не до футбола

— В итоге этот замечательный вид спорта без вас, может быть, с трудом, но обошелся, а вот музыка… После армии попали «под крыло» Леонида Осиповича Утесова?

— Как выяснилось – футбол без меня действительно прекрасно обошелся! А Утесов здесь совершенно не при чем. Мой учитель в музыке – это Москва. В 1971 году «ротного запевалу» досрочно демобилизовали и послали в Москву для продолжения музыкального образования, я поступил в Музыкальное училище имени Гнесиных, класс Маргариты Иосифовны Ланда, Учился два курса на отделении музыкальной комедии, то есть на артиста оперетты, потом уже перешел на вокальное. К тому времени я уже был женат на своей Алле — дочери военного. Но супругу вместе с дочкой Наташей, на время учебы папы, пришлось отправить во Владимир. Чтобы заработать на жизнь, пел в ресторане «Арбат» на Калининском проспекте, по тем временам — самом крупном питейном заведении Европы. С большим джазовым оркестром под управлением Кадетского – хорошим, очень профессиональным коллективом. Там меня и услышал Утесов, пригласил к себе на работу, солистом, наобещал «золотые горы».Но ничего хорошего у меня ни с ним, ни с Государственным эстрадным оркестром под его управлением не связано…

— Да вы что?! А как же его имидж мэтра, «папочки» для начинающих талантов?

— Ничего подобного! Это был очень жесткий, эгоистичный, себялюбивый человек. У него была только одна задача: найти солиста в свой оркестр, поскольку сам он уже выступать не мог. Угрюмый, нелюдимый, пожилой, обрюзгший, с неподвижным лицом и злыми глазами – таким запомнился... При первой же встрече Утесов мне сказал: «Идешь солистом в мой оркестр — и на гастроли, на гастроли... Овации и аплодисменты, все остальное — это я тебе обеспечу». Начались вояжи. В основном – по Сибири. Меня представляли на концертах как его ученика (сам он на гастроли уже не выезжал: не позволяло здоровье). Уроков мастерства я от своего «учителя» так и не получил. Во время кратких побывок в Москве всякий раз слышал знакомую фразу: «Не трать время на учебу! Тебе и так рукоплещут!» И я снова уезжал в Пермь или Красноярск. На два года он меня отвлек от учебы. А когда однажды, вернувшись из очередного тура, я напрямую спросил его, где же обещанное, сказал: «Ха! Посмотри на меня! Я никогда не учился, никаких «консерваториев» не кончал — и народный артист Советского Союза, кумир поколений. Главное — сцена. Сцена все сделает». За это время меня отчислили из «Гнесинки», я потерял все доходные работы. Со стыдом выходил на сцену, неумеха, с ужасным ощущением, что занимаю не свое место. Как-то попал на представление ленинградского Мюзик-холла и в тот же день решил: ухожу! Перед отъездом в Ленинград зашел к Утесову домой на Садовую-Кудринскую: «Леонид Осипович, я покидаю ваш оркестр. Буду работать с Ильей Рахлиным». Утесов изменился в лице, он был взбешен: я уходил к его главному конкуренту. «Щенок! Ты еще узнаешь, кто такой Утесов! Утесов никому ничего не прощает!» Но я все-таки уехал, меня взяли в труппу Ленинградского мюзик-холла. А он — и не простил. Полгода спустя в «Советской культуре» появился памфлет. Там было описано, как я веду богемный образ жизни: кучу в ресторанах, швыряю чаевые и никто мне не указ. Публикацию заказал тот самый директор оркестра, который когда-то познакомил меня с Утесовым. Меня назвали зарвавшимся певцом «с модным чемоданчиком». Ярлык стиляги по тем временам мог поставить крест на карьере. Но вышло все совсем наоборот. Я получил прописку в Ленинграде. Забрал из Владимира Аллу с дочкой. Первые же гастроли с Мюзик-холлом в Москве прошли с постоянными аншлагами. Даже получилось продолжить учебу в музыкальном училище имени Римского-Корсакова на вокальном отделении. Начался подъем — были концерты, гастроли, съемки в фильме «Небесные ласточки», где довелось сыграть главную роль вместе с такими актёрами, как Людмила Гурченко, Андрей Миронов, Александр Ширвиндт, были теле- и радиоэфиры, признание, похвалы коллег и овации зрителей

— Тогда было и много побед: на международном конкурсе в Болгарии «Золотой Орфей», на конкурсе в Дрездене, на Международном конкурсе эстрадной песни в Сопоте, в Чехословакии на «Братиславской лире». Вам до сих пор нравится побеждать?

— Я не такой. Представьте, я очень домашний человек. И очень ленивый по природе. Внутренне – словно в халате, как сибарит. Я люблю комфорт, уютную, упорядоченную жизнь. Но я не люблю расталкивать людей локтями. Я не люблю ввязываться в какие-то интриги. Я все это обхожу и всегда обходил. Для меня главной победой был и остается успех у зрителя.

— А со стороны кажется, что вся ваша жизнь – ступени победы. Над обстоятельствами, над ситуациями…

— Я ничего специально не делал! Это мой характер. А характер – это судьба.

— Сергей Георгиевич, извините журналиста, не могу обойти эту тему молчанием. Год колонии разделил жизнь на «до» и «после»?

— Ничего он не делил. Это было приключение. Приключение романтическое вполне.

— Я навсегда запомнила, как в Евпатории, 32 года назад, вам во время концерта кто-то на эту тему во время концерта нахамил с галерки. Вы тогда спокойно, даже не обращаясь к наглецу, сказали публике: «Если человек умер – это, увы, навсегда. А если глуп – то это надолго!» Между тем, у Игоря Кобзева строчки есть: «А все-таки было бы хорошо, чтоб в людях жила отвага. Чтоб каждый по городу гордо шел, и сбоку сверкала шпага. И пусть бы любой, если надо, мог, вломившись в дверь без доклада, с обидчиком честно скрестить клинок и твердость мужского взгляда. Как сладко за подленькое словцо, за лживую опечатку врагу в перекошенное лицо надменно швырнуть перчатку…» Как считаете, кого и за что в этой жизни следует бить?

— Шпаг нет, но… Что вы хотите? Я тогда – молодой еще совсем человек, 24 года, провинциал, воспитанный на Стивенсоне и Джеке Лондоне, с обостренным чувством справедливости. Профессиональному агенту Комитета госбезопасности ничего не стоило завести меня, вывести на конфликт Я в юности был драчуном. Никому не давал спуску: ни на футбольном поле, ни на танцах. И всегда ходил в синяках. Но пока не добью противника — не сдавался. Об этом знали, и меня начали провоцировать. Орудием стал администратор Ленинградского мюзик-холла Михаил Кудряшов. Месяц он меня унижал, подчеркивал, что я никто, а он — все. Приставал к моей жене, грязно улыбался, все время на что-то намекал. Вплоть до того, что при встрече в коридоре «плечо в плечо» он обязательно меня задевал. Однажды я вместе с друзьями, которых пригласил на концерт, зашел к нему за пропусками. Мы чуть задержались, до начала представления оставалось полчаса. «Мои артисты все на местах. Вы опоздали, — сказал он. — Я вашим гостям пропуска не выпишу». И добавил: «Еще посмотрим, как вы будете работать...» Это было последней каплей... Я был молод, в самом расцвете сил, уже были победы на фестивалях, а тут при всех... В общем, я взорвался, случилась драка. Досталось и ему, и мне. Как позже выяснилось, он был боксером-перворазрядником. Мне все-таки удалось взять пропуска для друзей, и после спектакля мы поднялись в буфет. Следом за нами туда пришел и администратор. Потасовка продолжилась, в ней уже участвовали мои и его друзья... Кудряшов явно работал по заданию. Мне рассказали об этом позже бывшие комитетчики, курировавшие тогда учреждения культуры. Добивался своего и добился. Сценарий известен! (Смеется.)

— А задание дал первый секретарь Ленинградского обкома Григорий Романов?

— Он тогда ухаживал безрезультатно за певицей Людмилой Сенчиной, а мы пели с ней дуэтом, вместе ездили на гастроли в купе СВ. Ничего между нами не было, дружим мы до сих пор. Однако – банальная ревность… К тому же однажды Романов пригласил меня выступить в загородной резиденции. Подошел его помощник: «Григорий Васильевич приглашает вас спеть». А у меня было запланировано другое выступление. И я без всякой задней мысли отказал.

После драки с администратором меня стали вызывать на допросы. В газетах появились заголовки вроде «Баритон разбушевался». Следствие длилось пять с половиной месяцев, отправили за решетку по странному обвинению «За прерывание служебной деятельности должностного лица». Я не очень-то переживал, В молодости ко всему проще относишься. Тюрьма — так тюрьма. Тем более попал я в камеру к очень достойным людям. Один — врач, которого посадили за незаконный аборт, другой — строитель, добывший не тем путем материалы. Уголовников не было. И никогда ни один из зэков не вспомнил о моей профессии. Вместе качались, вместе ходили на прогулки, шутили, курили. Там вообще все перестают быть теми, кем были на воле. Человека видно насквозь сразу. Нет ни врачей, ни строителей, ни певцов — есть люди, в чистом виде люди. За те семь месяцев я не спел ни ноты. Под надзором конвоя клал кирпич, клеил коробки для мелков, поработал воспитателем в «малолетке». Трудно было психологически, когда отбывал срок в городе Сланцы на «химии», работал на стройке, и каждый день возле участка появлялась очередная учительница с группой учеников и, показывая на меня пальцем, говорила: «Вот, дети, смотрите, раньше этот дядя пел, а теперь кладет кирпичи. У нас в стране перед Конституцией все равны...» Ходили целыми школами. В результате я вернулся в Ленинград и последние три месяца провел в тюрьме.

Освободили меня специально на несколько дней раньше срока — чтобы поклонники не устроили массовую встречу. Вернулся в квартиру с голыми стенами: Алле приходилось продавать мебель, чтобы выжить одной с дочерью на руках. Однако выход на большую эстраду был заказан: Снова -провинциальные залы, как и «при Утесове». На какое-то время я потерял надежду пробиться наверх. Пять лет — Сахалин, Камчатка. Однажды я гастролировал в Магадане. Жил в гостинице, а цветы с концертов ставил в вазу на тумбочке. К утру они исчезали: просыпаюсь — букета нет. Появились мысли о белой горячке… Оказалось, крыса, громадная, как кот, по ночам поедала цветы прямо из вазы, обхватив стебли передними лапами. Мне стало жаль крысу: я стал складывать розы у норы под столом. Крыса подбирала все до последнего лепестка. А потом об этом узнал администратор, и нору заколотили. Я потерял друга… Иногда слышал, как крыса скребется, хочет добраться до цветов, но ничем не мог ей помочь. Сам сидел за запертой дверью…Но как-то раз, во время гастролей в Биробиджане, в гостиничном номере раздался звонок: «Вас приглашают на празднование 8 Марта в Ленинград. Первый секретарь обкома Лев Зайков, лично. Выступите в Театре оперы и балета перед женской общественностью». В Питере меня «реабилитировали», дали квартиру и отправили в турне по капстранам».

— Как повели себя ваши друзья, когда вы вернулись?

— О-о-о... Их не стало никого. Исчезли. Только один Илюша Резник остался. Как только я вернулся, он появился, как прежде.

— Вы когда-то хотели петь в опере, даже вели переговоры с Юрием Темиркановым по поводу участия в опере «Евгений Онегин». Почему же это не состоялось?

— Я все время откладывал. Из-за страха, наверное. Ведь что такое уход в оперу? Это отстранение от эстрады, от своего зрителя, от способа самовыражения. Концертная деятельность, как я сейчас понимаю, является для меня основной и главной. Это, если так можно выразиться, монодеятельность... Для оперы, мне кажется, нужно быть личностью, подчиняющей себе коллектив. А таких певцов в мире единицы: Паваротти, Доминго, Капуччили... Необходимо оставить эстраду, полностью посвятить себя опере и быть первым. Если бы мне было 20 лет... Теперь что-либо менять невозможно. Я уже сформировавшийся артист, со своей судьбой, и интуитивно чувствую, что, потеряв эстраду, могу ничего не приобрести в опере. У меня просто нет времени. В конце концов, я пришел к мнению, что самое лучшее — это я, сцена и зритель. Каждому свое время. Футбол и мюзик-холл закончились, когда стали мне не интересны. Опера закончилась по той же причине. Поскольку оперный артист находится в руках режиссера, зачастую не имеющего не малейшего права называться режиссером, хотя бы по уровню интеллекта.

— Интернет о вас знает практически все: «С 1985 года Сергей Захаров работает самостоятельно, сначала со своим ансамблем, а с 1991 года с пианистом. Становится солистом арт-агентства Союза концертных деятелей Санкт-Петербурга. В 1988 году ему присвоено почетное звание Заслуженного артиста РСФСР, в 1996 году — присвоено звание Народного артиста России, в 1998-ом вручен Орден Николая Чудотворца Фонда международных премий, «За приумножение добра на Земле», в 2000 году — Орден Дружбы. Сергей Захаров выступает с программой русской романтической музыки, произведениями П.Чайковского, С.Рахманинова, М.Глинки, М.Мусоргского». Вас невероятно щедро одарил Бог. Похоже, Он творил вас с особым вдохновением. Как считает, помогала вам щедрость Всевышнего жить жизнь?

— Знаете, сейчас я не считаю свою работу основным занятием. Сейчас я живу широкой такой, интересной жизнью. Я люблю путешествовать. Много читаю, увлекаюсь музыкой (у меня была одна из самых богатых коллекций музыкальных записей, и Петербургское радио часто пользовалось ею),. Коллекционирую сорта чая. Когда заваривают чай и пьют его в течение нескольких дней, я этого не могу понять. Каждый чай, если он настоящий, создан по подобию ароматов духов и предназначен для определенного времени и настроения. Не люблю, когда чай приготовлен формально. Я вообще не приемлю всего, что сделано непрофессионально.

Работа осталась для меня удовольствием, она – неотъемлемая часть образа жизни. Но я не делаю фетиша из обожания публики. И до меня были великие артисты, и после меня — будут. Я – в ряду многих. Человек воспитанный, образованный, мне кажется, лишен риска считать себя выдающимся, потому что понимает — есть гораздо лучше него. Я знаю свой ряд и в этом ряду свое место.

— Из того же Интернета я с ужасом узнала, что Евпатория вас могла и не дождаться, что в 1996 году вы едва не завершили преждевременно свой земной путь…

— Было такое. Тогда на протяжении лета у меня было очень много – 80! -концертов в разных городах России. Я участвовал в предвыборной кампании в поддержку президента Ельцина. Частые перелеты, недосыпания, переутомления, и как результат нервного истощения случился коллапс. В пять утра мы должны были вылететь в Москву. Я дремал в номере загородной гостиницы в Челябинске. И когда почувствовал, что теряю сознание, сполз с постели и в полуобморочном состоянии, ориентируясь на маленькую щелочку света в двери, пополз к выходу. В минуты, когда я приходил в себя, в голове мелькало: если дверь заперта, не буду бороться. Мне трудно было удержать сознание и не хватало кислорода. Дверь оказалась не заперта...Как мне потом рассказывали, я крикнул не своим голосом. Напротив моего номера была комната администраторов. Там, к счастью, не спали. Позже я очнулся на диване, уже в номере. Было много народа: все, кто работал со мной в этой поездке... Последнее, что я помню: двое молодых парней в белых халатах, бегущих ко мне... В этот момент, как рассказывают врачи, у меня остановилось сердце. Наступила клиническая смерть. Но клиническая (смеется), не гостиничная. Я был в этом состоянии шесть с половиной минут... Врачи подключили электрошок... дальше я помню перестук каталки на стыках больничных плит... опять провал, и уже часов в десять утра я очнулся в более или менее приличном состоянии. Мне потом сказали, что родился под счастливой звездой. Потому что произошла целая цепочка удивительных совпадений: гостиница, где мы жили, была в 40 минутах езды от города Миасса. Единственная реанимационная «скорая помощь» в момент, когда со мной это случилось, проезжала в пяти минутах от места событий, бригада приняла вызов по рации. В стационаре, куда меня доставили, дежурил врач, который был в курсе последних достижений мировой практики в области кардиологии. В больнице была единственная капсула вещества, растворяющего тромбы, присланная американской фирмой как демонстрационный экземпляр, а посему лежащая в сейфе. Счет шел на минуты. Взломали сейф. В течение полутора часов мне вводили это лекарство. Но самое поразительное: когда я очнулся через два часа после клинической смерти, моя кардиограмма пришла в норму! Первое, что я сказал врачам: «Ребята, спасибо. Отпустите меня, я должен ехать в Москву на юбилейный концерт по случаю 60-летия ГАИ». Конечно, меня никто не отпустил. И я пробыл в этом замечательном городе 21 день, пройдя полный курс реабилитации. В Миассе очень хорошая кардиологическая клиника с великолепными специалистами.

Страха не было. Нет его и по сей день. А знаете почему? Тогда я понял -умирать не страшно. Но о том, что видел ТАМ, всегда очень боюсь говорить, как бы меня не заподозрили в том, что я придумываю... В этот момент, когда я увидел врачей, вбегавших в мой номер, наступила короткая темнота... А потом в очень ярких красках я увидел все, что происходит в комнате... сверху... Хорошо помню, что мне мешал потолок... Точно потолок, потому что... известка... И я, как шарик, воздушный упругий шарик... Я наблюдаю такую картину: полная комната людей, два врача и... какой-то человек лежит раздетый на диване. Я его не знаю. Более того, он мне совершенно безразличен. То, что происходит в комнате, мне интересно, но велико желание поскорее улететь отсюда через форточку куда-то, как мне кажется, в Красоту... У одного врача блестела лысинка. В пыли за шкафом я отчетливо видел батарейки от пульта управления телевизором, которые потерял накануне. Потом увидел, как врачи несут черную рогатую штуку (дефибриллятор), слышал, как говорят: «Давай пять киловатт», включают и... человек там, внизу начинает дергаться... Я открываю глаза и вижу склонившихся надо мной двух врачей... уже снизу. Наверх я прошел через темноту, а вернулся через... такую... мигалку... Я понял, что умирать совершенно не страшно. Может быть, это нелепо как-то звучит, но смерть — ощущение легкости, абсолютного безразличия ко всему земному, бренному... Состояние возвышенности и завершенности... И какие-то бесконечные дали, что-то неизведанное, но очень и очень приятное. После случившегося у меня появилось сознание того, что накопление денег, карьера — все это не имеет никакого отношения к истинной цели, для которой человек приходит в этот мир. Не то, что стал добрее. Понял: всякое зло, раздражение или психоз — это постоянная борьба. Борьба тела за существование. Я уверен, что если бы у нас был клуб тех, кто перенес подобное состояние, — это было бы самое лучшее, самое достойное сообщество людей, которые когда-либо были вместе. Начинаешь понимать, что раньше жил химерами, и уже на Библию смотришь как на программу развития человечества.

— Вы побывали с гастролями в 47 государствах мира, Какие запомнились больше и почему?

— Больше всего впечатлили южные страны: Испания, Италия, Португалия, Греция, юг Франции, Балканы. Все южные страны Европы. Экзальтация, непосредственность и распахнутость души южного человека мне близка. Южане – не северный народ, который будет сидеть в зрительном зале и изо всех сил сдерживать свои эмоции только потому, что проявлять эмоции – нетрадиционно для северного народа. А на юге – люди абсолютно открытые, ярко реагирующие на то, что им нравится или не нравится.

— На концерте, вы с каким-то особенным смаком говорили публике: «Друзья, вы, наверное, заметили, что наш концерт не совсем обычный, что сегодня артист – сам поет, а музыкант – сам играет…» Это – вызов «формату» фонограммы?

— Никакого вызова нет! Я констатирую факт: сейчас практически никто живьем не поет. Обратите внимание: почему сейчас в Америку, в Израиль, в Германию перестали приглашать наших артистов? Потому что они едут туда и начинают открывать рот под фонограмму! А для западного человека – это преступление. Это – мошенничество. Если ты открываешь рот под фонограмму, а не поешь – значит, ты обманываешь зрителя, который заплатил свои евро, чтобы тебя услышать сейчас. Когда человек в течение месяца записывает песню по слогу, потому что не может «живьем» спеть чисто одну фразу, когда вместо его мастерства звукорежиссер на компьютере сводит воедино песню — о каком профессионализме можно говорить? Позже «ЭТО» катают по всей стране, тиражируют по телевидению, а человек занят только открыванием рта. Я не понимаю смысла существования такого артиста. И какой интеллект надо иметь, чтобы считать это искусством? То, что происходит на территории бывшего Союза (не знаю, как это теперь называется!) в сфере эстрады, — массовый обман зрителей. И удручает, что слушатель знает об этом, но с удовольствием обманывается! Понимает, что человек на сцене просто рот открывает, — и все равно билеты покупает. Что публику в таком случае интересует, не понимаю. С таким же успехом можно прийти домой и поставить пластинку… Посмотреть «на звезд» люди приходит что ли? Мне понятна лишь психология публики, посещающей концерты, на афишах которых написано «Живой звук»…
— «Президент культурного фонда «Северная звезда», «патрон Международного фестиваля русской песни Великобритании» — что это у вас за должности такие нынче, Сергей Георгиевич, что за обязанности?

— Патрон – это патрон. Всемирного фестиваля русского романса. Основатели его – Всемирная организация русских школ, а я – только патрон. Шеф, председатель жюри. Пригласили в прошлом году – единственного из России.
— Ваши самые-самые ценности жизни?

— Покой. Для меня самая главная ценность – покой. Я должен просыпаться так, чтобы меня совесть не мучила (как говорится – «Не гласи гордо!»), и засыпать со спокойной совестью. Я должен честно делать то, к чему меня призвала жизнь. Поскольку жизнь дается один раз, как вы знаете, то и отдавать ее нужно полностью – на благо людей, на благо искусства. На благо тому, что определил тебе делать, как вы сказали, Господь… Если у тебя есть дом, который строил своими руками, если ты утром просыпаешься в нем, вечером засыпаешь и ничто тебя внутри не скребет – вот это самое главное! С Аллой мы вместе уже больше 45 лет. Начинали вдвоем и вот сейчас заканчиваем на опушке леса под Петербургом, в пяти минутах ходьбы от озера. Кошки и собаки дома, птички во дворе, рыбки дома…Я размагничиваюсь в семье. Знаете, это как во сне, где мы все находимся в состоянии покоя и умиротворения Вечер — самое спокойное и благостное время: жена вяжет или раскладывает пасьянс. Я сижу возле нее и, как правило, смотрю новые фильмы по видео. У меня есть целый ряд любимых артистов. Мне нравится настоящее кино... Или же слушаем музыку — новые записи. Часто это оперные спектакли, симфоническая музыка, но только не эстрада. Есть такой романс: «Вам 19 лет, у Вас своя дорога...» Наступает в жизни момент перехода в другое состояние. Достигаешь возраста, когда прощаешься со своими заблуждениями, оставляешь что-то в прошлой жизни... Моему сердцу люб маленький кусочек суши, на котором стоит мой дом, где живет моя семья, растут деревья и цветы, которые я сам посадил. Я люблю, когда цветы растут вольно, а не стоят срезанные в вазе. У меня все так распланировано, что они появляются в конце мая, и радую глаз до первых заморозков, распускаясь и отцветая по очереди. Я убежден, что они наделены душой и умеют разговаривать. На этом клочке земли у нас есть все, что нужно для жизни.

— А внуки ваши – поют?

— Увы, нет. Никто не поет. Ни Станислава, ни Ян. Не получилось пока – по наследству передать. (Улыбается.)

— Вы счастливы? Несмотря ни на что?

, А у меня особо трудных ситуаций и не было. Я думаю, что не нужно относиться к себе слишком серьезно. Ничего в этой жизни не имеет сравнения с фактом самой жизни. Я жив — уже замечательно. Чтобы быть счастливым, никогда и ничего не воспринимай с досадой. Тогда и проживешь счастливо. Я могу вам об этом сказать десятки тысяч раз, но вы встретитесь на улице с человеком, который вас толкнет, и будете помнить об этом несколько дней. Это ошибка. Ведь нас и вовсе могло не быть на этом свете.

О чем мечтаете, Сергей Георгиевич?

— Сейчас – мечты очень простые. Побольше путешествовать. Получать впечатления. Все, что удалось накопить за эту долгую жизнь материальное, — истратить. Чтобы к концу жизни я был богат только впечатлениями. Только впечатлениями от людей, от стран, от морей и океанов… Вот это – самое главное. А еще – любовь публики. Когда в конце концерта публика стоя приветствует и аплодисменты не стихают – ну что еще нужно артисту? Значит – он достиг цели. Значит – он попал в мысли чувства, которые волнуют всех. Это – как молитва, знаете? Весь зал настроился на одну волну. Плохие, хорошие, вредные, добрые, разные – люди после моего концерта ушли лучше, чем были…

— Приедете еще в Евпаторию?

— Конечно. Надеюсь, раньше, чем через 32 года.

Беседовала

Татьяна ДУГИЛЬ.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *