Е.Ерофеева-Литвинская. Книга «СЕРГЕЙ ЗАХАРОВ». Глава 1. Семейные хроники

0_6f545_f8b78839_L
Глава первая
СЕМЕЙНЫЕ ХРОНИКИ
«С самого детства я охотно слушал радио. Ничего другого не оставалось, ведь мама, уходя на работу, запирала меня в комнате, и я целый день сидел один и пел вместе с постоянно работавшей радиоточкой…»…

«Зина! Сережа! Идите сюда! Ой, что творится!».
Бабушкин истошный крик заставил Сережу с мамой броситься со двора в дом. И что же они увидели – бабушка стояла в сенях белая, как бумага, а по всей комнате летали подушки. Вот это зрелище! Только что лежавшие аккуратной горкой на кровати, они по очереди взмывали в воздух и носились друг за другом, как ошалевшие, подталкиваемые какой-то неведомой силой. Сначала на подушке образовывалась вмятина, как будто отпечаток чьей-то руки, а потом эта невидимая рука бросала их с кровати. Сережа спрятался под столом, наблюдая за причудливыми траекториями их полета. Жутковато немного, но зато интересно. Все восемь подушек перекочевали из спальни в большую комнату. Такое впечатление, что их кидал кто-то невидимый. Нечистый – наверное, это был он – в тот день разошелся не на шутку, даже огромную бутыль с вином разбил.
После этого происшествия бабушка позвала в дом священника. Тот, большой, толстый, ходил по всем комнатам, брызгал святой водой, творил молитвы. А потом бабушка кормила его на кухне борщом. Поп неторопливо ел огненный борщ со сметаной, сопя и отдуваясь. Бабушка верила в Бога. Каждый вечер она долго молилась перед сном, клала земные поклоны. У нее висели потемневшие от времени иконы, какие-то виды Иерусалима, горела лампадка. Это было в Николаеве, в частном доме на углу Садовой и Большой Морской, где они тогда жили. А у соседа через два двора, рассказывала бабушка, колесо от телеги вдруг само покатилось по двору. Покатится – остановится, покатится – остановится. Тут сосед понял, что это, наверное, ведьма пришла кур воровать. Схватил он кнут, да как начал это колесо кнутом охаживать. Колесо закричало человеческим голосом: «Ой, не бей меня! Ой, больно!». Значит, точно ведьма была…
Город Сережиного детства Николаев: яркие южные краски, песни, разлитые в воздухе, мелодичная оживленная речь. Весёлый, добрый, несколько бесшабашный город-работяга. Вольное дыхание моря, соленый ветер, гудки пароходов у причала, дух свободы и авантюры и в то же время провинциальная размеренность. На улице Советской, особенно весной и летом, было много народу. Из распахнутых окон лилась музыка. Люди открытые, общительные, говорливые – встретившись на улице или во дворе, никак не разойдутся, пока не обсудят все последние новости и не перемоют все косточки какой-нибудь соседской красотке. Зреют в огородах, разомлев на жирных черноземных грядках, огромные тыквы цвета рыжего августовского солнца. До чего же вкусны украинские плаценты – традиционные плетеные пироги с тыквенной начинкой! Это что-нибудь особенное, кто не пробовал – молчите… Великолепные пляжи: «Стрелка», за Варваровским мостом. Парки «Победа», имени Петровского… И, конечно, танцплощадки в Диком саду на берегу Ингула. Там играли самодеятельные, но очень неплохие оркестры, пел Вано – местная знаменитость Иван Коваленко. Город его обожал. Вано можно назвать зачинателем «шансона» в Николаеве. Он был, насколько позволяло то время, «прозападным», пел шлягеры, в том числе иностранные. «Забирал души». Не только на танцплощадке, а и за её оградой всегда толпился народ. Многие тогдашние доморощенные вокалисты, и Сергей в том числе, хотели походить на Вано. Толчок в большой вокал от Вано получил, думается, не только Сергей Захаров, а и Александр Серов, Валерий Меладзе, Ким Брейтбург.
Здесь, в Николаеве, куда после войны направили служить Сережиного отца, артиллериста Георгия Михайловича Захарова, он и познакомился с его мамой – Зинаидой Евгеньевной Янковской, настоящей красавицей, миниатюрной, женственной, артистичной. Мама была на три года старше отца и к моменту встречи одна растила сына Валентина, потому что ее первый муж, тоже офицер, погиб под бомбами в самом начале войны. А в 1950 году, как раз в праздник 1 Мая, на свет появился Сережа.
Он очень рано себя помнит. Отчетливо вспоминает свою колыбельку-качалку, сплетенную из ивовых прутьев. Он нередко раскачивался в ней и падал. Помнит, как в двухлетнем возрасте – семья тогда какое-то короткое время жила в Одессе на съемной квартире – мама купала Сережу в деревянной шайке, поставленной на стул. Стоило маме отвернуться, как он тотчас начал шалить. А все мокрое, скользкое от мыла. Шайка вместе с ним слетела со стула, на большой скорости понеслась по полу и с грохотом врезалась в стену. Как он не пострадал, удивительно.
Раннее детство Сережа провел в Николаеве и потом часто приезжал туда на каникулы. Вместе с друзьями лазил по чердакам старых домов в поисках военных трофеев – после оккупации в городе осталось много всякой всячины, и нашей, и немецкой. Ему повезло – он стал обладателем немецкой каски и кортика со свастикой. Ребята возились с этим кортиком во дворе, но однажды бабушка нашла его и перепрятала. С тех пор он больше его не видел. Все время играли в войну, в разведчиков. Это было интересно и увлекательно, тем более что часто ходили в кино, и все, что там видели, разыгрывали. Распределяли роли: кто немец, кто русский. Дрались, если кому-то выпадало играть немца, а он не хотел.
Николаев казался Сереже самым лучшим городом в мире. Рано утром, до восхода солнца, когда все еще спали, знакомые пацаны свистели у калитки: «Айда на рыбалку!». Шли на реку Южный Буг. К быкам, на которых стоял мост, надо было добираться вплавь метров пятьсот. И плыли – боком, по-собачьи, с одной рукой, поднятой вверх – в ней одежда свернутая и банка с червяками, а другой рукой подталкивали перед собой удочку. Соревновались, кто больше поймает цыганов – так называли черных бычков. На спор переплывали Южный Буг – большую судоходную реку шириной полтора километра, по которой шло движение.
Кроме рыбалки, играли в разные игры на Садовой улице. Посередине улицы большая аллея, по сторонам – стриженые кусты. Частный сектор, одноэтажные дома – обмазанные белой глиной украинские хаты. Ездили зайцем на трамвае. Был такой спорт – выпрыгнуть из трамвая на полном ходу. Как остались с руками, с ногами – непонятно. Ходили в секцию прыжков с вышки, в яхт-клуб, много времени проводили на пляже. По вечерам – посиделки, семечки, девочки соседские. Поздние возвращения домой, кислое молоко, сделанное бабушкой, которое непременно ждало Сережу в кухне.
В детстве ему здорово влетало от отца, человека сурового, обязательного, военного до мозга костей в полном соответствии с традицией. В ход шли подзатыльники, или как их называли на Украине, «бубны», а то и кое-что покруче…
Сережины предки по отцовской линии служивые люди были, пять поколений точно, а уж дальше следы теряются. Прадед – царский генерал артиллерии и помещик – погиб в 1923 году в Сибири при неизвестных обстоятельствах. Ему принадлежал хрустальный завод в Пензенской губернии и деревни со своеобразными названиями – Верхний Шкафт и Нижний Шкафт. Сережа не раз приезжал туда на лето к бабушке, у которой на краю деревни Нижний Шкафт была самая плохенькая изба – такую выделили, и на том спасибо, где она и дожила до восьмидесяти шести лет.
Дед Михаил, тоже артиллерист, после революции перешел на сторону большевиков. Он был высокого роста, богатырского телосложения и великолепно ездил на лошади. А в 1937, подобно многим другим, его, к тому времени бригадного генерала, расстреляли как врага народа. Сохранились фотографии деда – высокий, статный, видный, весь род Захаровых такой – и справка о его полной реабилитации.
По сложившейся традиции отец тоже пошел в артиллерию. Девятнадцатилетним выпускником военного училища захватил конец войны в Германии. В шестидесятые стал ракетчиком, дослужился до полковника. А вот из Сергея бомбардира не вышло. «Хватит, отшагали», – сказал как-то отец, и военная династия Захаровых прекратила свое существование.
Зато возобладали музыкальные гены Янковских. Мамин отец, выходец из Польши, много лет был первым трубачом оркестра Одесской оперы, а потом играл в Николаевском музыкально-драматическом театре. Его погубил алкоголь, в пятьдесят три года он сгорел от водки. Рассказывали, как дед никакой буквально приползал на крыльцо и умолял бабушку Татьяну Исаковну впустить его домой. Но та оставалась тверда и не пускала деда. Так он и умер под забором. О нем помнили долго, говорили, что музыкант был очень талантливый, что называется, от Бога, но вот такая судьба…
После смерти деда бабушка устроилась на телефонную станцию, работала телефонисткой и, кроме того, держала кур. Она владела каким-то секретом, чем-то особенным их кормила, в результате чего они несли очень крупные яйца. У других хозяек таких не было. Рано утром, часов в пять, бабушка уходила на базар продавать яйца, а возвращалась со свежей брынзой и помидорами, которые Сережа очень любил.
Забегая вперед, скажем, что когда они с женой тоже стали разводить кур на даче под Ленинградом – в конце восьмидесятых в стране было туго с продуктами – яиц, подобных бабушкиным, получить не удавалось. Утрачен секрет, а жаль, мог бы пригодиться.
В первый класс Сережа пошел в Первомайске, где семья жила в военном гарнизоне, а во второй – в Москве, куда отца направили учиться в Академию химзащиты. Он плохо переносил перемены в своей жизни. А жизнь, как нарочно, состояла из перемен. Каждый раз надо было привыкать к новым условиям. К новой школе, к новому классу, к новым людям, к новой обстановке. Когда ему исполнилось тринадцать, семья переехали на Байконур, огромный стратегический полигон и космодром в Казахстане, откуда производились запуски ракет. Отец руководил там заправочным комплексом.
До пятого класса Сережа учился очень хорошо, даже был отличником, занимал первые места в школьных соревнованиях по шахматам – значит, неплохо соображал. Настойчивостью в достижении поставленных целей радовал и родителей, и учителей. Правда, был немного медлительный, неторопливый, но это делу не мешало. А потом что-то с ним произошло, как это часто случается в переходном возрасте, и он превратился в настоящего шалопая, не поддающегося никакому воздействию. Стал строптивым и непокорным, всем дерзил, участвовал в драках, ничего не учил – неинтересно было, на уроках под партой книжки читал. И не только на уроках, но и на переменах, и дома, вместо того, чтобы зубрить задание на завтра. Свойственное ему упорство теперь оказалось направленным совсем в другую сторону. В один прекрасный день он понял, что в школе ему скучно. Так скучно, что слов нет. Сплошное занудство какое-то. И перестал учиться.
– Школа мне не нравится, и все эти ваши домашние задания выполнять я не собираюсь, – твердо заявил он родителям.
А вот книги читать – это да.
К чтению его приучили в очень раннем возрасте две сестры, одинокие старенькие библиотекарши, тогда им было, наверное, лет по семьдесят, жившие в Николаеве по соседству. Он часто заходил к ним в гости.
– Что ты хочешь, Сереженька?
– Читать хочу. Сам.
И они быстро, за месяц, научили его читать. Ему исполнилось четыре года. Страшно гордый тем, что знакомые буквы складываются в слова, он ходил с отцом по городу и читал вслух все вывески подряд, всякие там «Пиво – Воды» и прочее. «К – и – ки. Л – мягкий знак – ль. К – а – ка. Килька!» – восторженно вопил Сережа, прочитав слово на ценнике в магазине, куда часто ходил с мамой, так как его не с кем было оставить. В детский сад его не водили, он сидел дома и читал книги. В пять лет прочитал «Остров сокровищ», потом Вальтера Скотта, потом пошло увлечение Джеком Лондоном, Ремарком, Хемингуэем. Книги и любимые герои воспитали в нем болезненное восприятие несправедливости жизни. С одиннадцати лет перешел на фантастику, позже – на классиков.
«Фантастику я люблю до сих пор и считаю, что она освобождает мысль, лишает стереотипов, – рассказывает Сергей. – А теперешнее повальное увлечение детективами не разделяю – на мой взгляд, это всего лишь потребление, не более того, без работы мысли и души.
В общем, я читал запоем, проваливался в книгу, а уроки оставались не сделанными…
В результате приносил из школы полный портфель двоек. И тогда отец из-за плохой учебы и скверного поведения…выгонял меня на мороз в одной майке и трусах! А морозы в Казахстане доходили градусов до сорока. Сурово, но, как считал отец, справедливо. Нечего дурака валять, учиться надо. Мама, конечно, за меня заступалась. Она всегда принимала мою сторону, хотя и любила иногда изобразить строгую мать, но отец был непреклонен – пусть померзнет, может, все-таки возьмется за ум.
Как оказалось впоследствии, морозная закалка пошла мне на пользу. Вот уже много лет каждое утро я обливаюсь ледяной водой и получаю огромное удовольствие. Это же энергетическое очищение всего организма! Вся нахватанная отрицательная энергия уходит вместе с водой. Если по какой-то причине сделать это не удается, я чувствую себя не в своей тарелке, больным и разбитым.
В своем загородном доме зимой беру воду прямо из колодца и в любой мороз в одних плавках обливаюсь из ведра. В московской квартире или в гостинице во время гастролей подойдет и душ. Проблема в том, что в кране вода бывает недостаточно холодная, а мне-то нужен лед, ну, не совсем лед, но чтобы не выше десяти градусов. Тогда я включает воду заранее, и пока делаю зарядку по своей собственной системе – это тоже обязательная утренняя процедура, – за сорок минут вода становится «роднее», и я вспоминаю себя стоящим босиком на снегу…»
Продолжение читайте в книге. https://yadi.sk/d/BRFyVAWTgNKKZ

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *