Е.Ерофеева-Литвинская Книга «СЕРГЕЙ ЗАХАРОВ» Глава 7 «ОТ ТЮРЬМЫ ДА ОТ СУМЫ...»

0_21336_6f95bbf1_L (1)
«Эта дорога —
российский большак,
Где по бокам — то ухаб, то овраг...»
Из репертуара Сергея Захарова

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
«Нетерпимость к бездарности и ограниченности,
которых не переносил на дух и этого не скрывал. Я
бешусь от человеческой тупости. Не переношу, когда
люди не понимают очевидных вещей. Может быть,
эта моя черта и давала повод говорить о звездной
болезни и высокомерии?»
Сергей Захаров
ОТ ТЮРЬМЫ ДА ОТ СУМЫ...
...В общей камере, похожей на казарму, с казенными
двухэтажными нарами, их было человек сорок.
Каждый со своей, оставленной за тюремными стенами,
жизнью, до которой теперь никому не было никакого
дела. Со своим прошлым, которое здесь, в этой
камере номер 116 ленинградских «Крестов», не имело
никакого значения, так же как и профессия, и социальные
ступени, на которые удалось подняться, и
много чего еще, слетевшее, как шелуха, как отжившая
свое листва, за ненадобностью. Здесь все было
просто и ясно, все равны, делить нечего. Каждый человек
просматривался насквозь, и независимо от того,
кем он был раньше, приобретал свою новую цену
с первого шага по тюремному двору.
В тюрьме невозможно притворяться, скрыться
за внешней респектабельностью. Нельзя одеться в дорогие
одежды, нацепить перстни, цепи и считать себя
выше других. Все приблизительно в одинаковом положении.
Человека судят по его внутреннему содержанию.
Если он гнилой, то он гнилой везде, независимо
от того, где он находится.
В основном, здесь сидели достойные люди, начитанные
и образованные. Сидели, конечно, и профессиональные
преступники, отбывавшие не первый
срок, недюжинный интеллект которых, к сожалению,
зачастую был направлен на конфронтацию с
обществом. И все они, эти люди, были бывшими —
бывший врач, сделавший незаконный аборт, бывший
главный инженер, бывший директор завода, который
хотел выгоднее провернуть какую-то сделку
для своего же предприятия, бывшие мужья, разобравшиеся
с любовниками своих неверных жен,
бывший художник, осмелившийся без разрешения
взять свои работы в турпоездку за рубеж, бывший эстрадный
певец Сергей Захаров... Поклонницы по-
прежнему заваливали его письмами, почтальоны замучились
носить. Столько писем, наверное, не получал
ни один заключенный, а особо самоотверженные
даже предлагали отсидеть срок вместо него. И отсидели
бы, если бы можно было (есть, есть все-таки
женщины в русских селеньях!), чтобы спасти своего
бывшего кумира.
Неужели он стал бывшим? Как-то не верилось.
Как-то не хотелось в это верить. За рубежом его называли
советским Хампердинком и приглашали в Голливуд,
а на родине — упекли в тюрягу? В двадцать семь
лет, на пике всего того, что именуют славой, на гребне
успеха, в разгар массовой шумихи и обожания — бывший?
Да, кто-то явно рассчитывал на это, ведь теперь,
имея судимость, на его дальнейшей артистической
карьере можно было поставить жирный крест.
Да, кто-то имел в отношении него именно такие
планы, ведь здесь, в камере, за время отсидки он не
взял ни одной ноты. Работал вместе со всеми на картонажной
фабрике, и курил, и шутил, и чифирил, и
выходил на прогулки. Он был молод, и адаптация
прошла очень быстро. И все же он числился на особом
положении, а именно — за ним приказано было
строго следить от звонка до звонка, чтобы никаких
послаблений.
Пробыв полгода в «Крестах», пока шло следствие,
он после приговора за примерное поведение
оказался в Сланцах. Жил в рабочем общежитии, работал
на строительстве домов, мешал бетон и даже
приобрел полезную специальность — каменщик-бетонщик
третьего разряда, кто знает, вдруг пригодится? В
Сланцах стоит дом, который он строил. Но там было
просто невыносимо. Зековское общежитие, алкоголь,
бесконечное пьянство, драки. К тому же надоело,
что называется, в зоопарке слоном работать —
что ни день, то экскурсия, и все дети хотят увидеть
вон того высокого дядю, который раньше пел по телевизору,
а теперь на стройке кирпичи кладет, потому
что не надо плохо себя вести и гуманные советские
законы нарушать. Так сказать, появился новый экскурсионный
маршрут. Ходили целыми школами. На-
род у нас жестокий. Каждому хотелось пнуть поверженного
льва.
Намаявшись на «химии» от ненужной и раздражающей
«популярности», Сергей обратился в комендатуру
с просьбой отправить его назад в «Кресты».
Иначе, пригрозил он, вот тебя, коменданта, возьму и
побью. Или уйду в тюрьму пешком, и вам же будет хуже.
Его вернули обратно в камеру, подальше от посторонних
глаз и назидательных реплик, где он в течение
трех месяцев и досидел срок, мастеря коробочки
для школьных мелков и направляя на путь истинный
малолетних преступников — поручили ему такую общественную
нагрузку.
Когда срок уже подходил к концу, он угодил на
десять дней в карцер — за самовольное вторжение в
служебное помещение, а именно — в библиотеку. У
одного из сокамерников вдруг оказались ключи от
этой библиотеки (уж не специально ли?). Утром во
время прогулки они рванули туда, и он стал звонить
домой Алле. За этим занятием его застукали и посадили
на хлеб и воду.
В шесть утра койка пристегивалась к стене и
опускалась в десять вечера. Спал на голых досках, без
всяких постельных принадлежностей, света не было,
если не считать узкой щелочки под потолком —
карцер есть карцер. Плевать, думал он, жизнь на этом
не заканчивается. И правильно думал.
А выпустили его на два дня раньше, тихо, незаметно,
даже жена была не в курсе. Ей позвонили и попросили
оставаться дома, чтобы принять известие от
мужа. Но доставили не известие, а его самого, в целости
и сохранности. Посадили в машину, отвезли домой
и сдали с рук на руки жене под расписку, опасаясь
возможной толпы почитателей у тюремных ворот
и всяких там волнений, рукоплесканий, цветов и плакатов.

Да, кому-то он мешал. Очень мешал. Мешал настолько,
что следствие по делу о тривиальной драке с
администратором мюзик-холла — подумаешь, два мужика
съездили друг другу по морде и разошлись, с
кем не бывает — тянулось целых полгода. В нем задействовали
колоссальные следовательские силы, а
занимался этой дракой, которая даже на «хулиганку»
не тянула, сам генеральный прокурор города Ленин-
града, более важных дел у него, очевидно, в тот период
не было. Но, впрочем, он тоже человек подневольный...

Сколько же томов исписали, сколько бумаги потратили,
а ведь скандал выеденного яйца не стоил...
Его обвинили по статье 109-ой, часть 1-я — «прерывание
служебной деятельности должностного лица».
Какую же деятельность должностного лица он умудрился
так неосмотрительно прервать, да еще с таки-
ми жуткими для себя последствиями? Уж точно, что
не творческую, явно, что не созидательную.
— Ты знаешь, что ты вчера натворил? Что тут началось?
— сказал ему на следующий день после драки
директор мюзик-холла. — Такие письма пошли в обком
партии, такие письма, что теперь держись.
Прямо так сразу и пошли. Ночью, наверное, возмущённые
трудящиеся не спали или встали с утра пораньше,
чтобы успеть гневное письмо отправить. На
самом деле все началось отнюдь не «тут» и не «вчера".
«Организованные» письма уже лежали в партконтроле
(Захаров был членом партии) и — не много
не мало — в ЦК КПСС за две недели до случившегося
события. Вот, оказывается, куда следы вели, вот откуда
за ниточки дергали. Механизм уже был запущен
сверху, оставалось только найти исполнителя — и он
быстро нашелся, придумать какой-нибудь повод, за
который можно зацепиться — и он скоро нарисовался,
а там колесо и завертится, ох, как завертится, и обратного
хода уже не будет...
А он-то, наивный, недоумевал: чего это последнее
время администратор мюзик-холла Михаил Куд-
ряшов ни с того, ни с сего к нему прицепился? И подначивает,
и провоцирует, и придирается. Все время затрагивает
— и словесно, и физически. То не так, другое
не эдак. Пристает к его жене, грязно улыбаясь и
явно на что-то намекая. По коридору нельзя пройти —
обязательно толкнет его плечом, мол, нечего тут разгуливать
в рабочее время.
Но это была только присказка, примерка-прикидка,
а сказка впереди. Скандал разразился перед
концертом, где-то за полчаса до начала, когда он зашел
к тому самому администратору, чтобы взять пропуска
на представление для своих приглашенных друзей.
Спектакль мюзик-холла «Нет тебя прекрасней»
пользовался огромным успехом у зрителей. Достать на
него билеты было невозможно — люди ночами стояли
в очередях, тем более в предпраздничные дни —
приближалось 8 Марта.
— Вы опоздали, — надменно сказало ему должностное
лицо. — Мои артисты уже все на местах. Идите
отсюда, не мешайте.
Мои артисты. Кто он такой? Хозяин крепостного
театра? А тот добавил с нарочитой издевкой: — Я
вашим гостям пропуска не выпишу (хотя это входило
в его прямые обязанности). Еще посмотрим, как вы
будете работать.
А спрашивается, что тут смотреть? Это было
уже слишком. Чаша переполнилась. Отказать ему,
ведущему солисту коллектива? Перенести такое унижение,
да еще на глазах друзей, он не смог. Он и
раньше отличался вспыльчивостью. В детстве был
драчуном, то есть умел за себя постоять по-мужски,
остро реагировал на несправедливость, начитавшись
Джека Лондона. Никому не давал спуску: ни на
футбольном поле, ни на танцах. И всегда ходил в синяках.
Мог в кровь быть разбит, но пока не добьет
противника — не сдавался. Он же Телец по гороскопу.
И завести его было несложно — достаточно просто
толкнуть. А тут так он просто завелся с пол-оборота,
вложив в удар всю накопившуюся обиду. Администратор
«улетел» в шкаф и тоже в долгу не остался.
Конфликт произошел во Дворце культуры Ленсовета,
где выступал мюзик-холл, в присутствии администратора
Дворца Роднова. Драчунов быстро разняли.
Но после спектакля, поднявшись в буфет, они решили
продолжить выяснять отношения на улице,
теперь уже с помощью друзей и с той, и с другой стороны.

Конечно, он был не прав. Не стоило так сильно
горячиться и поддаваться на провокацию. Надо было
как-то сдержаться, может быть, как-то по-другому
уладить спорный вопрос. Драться нехорошо, понятное
дело. Это не вариант, не способ решения проблемы,
но его понесло, и все. Сколько же можно терпеть
издевательства? С годами стало трудно вывести его
из себя, он приобрел спокойствие и мудрость, а тогда
достаточно было чем-нибудь оскорбить его перед выходом
на сцену, и он был уже на взводе...
На это, видно, и рассчитывали высокопоставленные
психологи. Они и дали команду: срочно завести
уголовное дело на артиста Захарова. Мало того,
арестовать до окончания следствия, то есть признать
заведомо виновным. С любым каким-нибудь, к при-
меру, алкашом, затеявшим драку, возились бы очень
долго, разъясняли бы и уговаривали, с ним вел бы
увещевательные беседы участковый, потом родной
коллектив взял бы его на поруки, и так далее, но с
ним все было по-другому. Обычная драка — сколько
же их происходило и происходит ежедневно — превратилась
в дело государственного значения. Разве он
мог предположить, что вскоре ему придет повестка из
милиции, что его будут таскать на бесконечные допросы,
что администратор неожиданно окажется в
больнице, где уже и палата была подготовлена, яко-
бы с тяжкими телесными повреждениями — это боксёр
— перворазрядник-то! — а сам он сядет за решетку. И
это уже был не Джек Лондон, а гораздо хуже.
«Я закончил ваше дело так, как его надо было
закончить», — сказал ему тогда следователь. Ничего
себе, надо! И, самое главное, кому? Когда же он успел
нажить себе столько врагов? И каких? Следователь
только за голову хватался, бедняга. Нелегко ему пришлось,
нелегко.
Впоследствии он стал воспринимать это событие,
как некое романтическое приключение молодости,
привет от невинно осужденного графа Монте-
Кристо, но тогда было не до романтики... Помимо
всего прочего, его, конечно, сразу же уволили с работы.
Аллу, работавшую в мюзик-холле осветителем,
тоже уволили и ославили на весь город. Как же в таком
ком случае должна была существовать его семья? Это
никого не интересовало. Но, к счастью, мир оказался
не без добрых людей. Директор Ленинградского театра
эстрады взял Аллу к себе в качестве секретаря, хотя
секретарь у него уже был, придумав для нее какую-
то минимальную ставку.
Сергей ушел в себя, никого не хотел видеть, начал
выпивать. И однажды гаишники поймали его за
рулем в нетрезвом состоянии. Для человека, находящегося
под следствием, это уже было серьезным правонарушением.
«Социальная опасность» стала весомым
доводом для заключения его под стражу. На следующее
утро его арестовали и увезли в «Кресты». Там
он просидел три месяца. До суда.
Трагифарс разворачивался последовательно по
задуманному кем-то сценарию. На судебном процессе
подкупленные «свидетели» истерически кричали ему
в лицо: «Убийца! За что парня убил?» Да уж, актеры
из них никакие. Ведь «потерпевший» — тот еще «живой
труп» — присутствовал здесь же, в зале, и выглядел
дел вполне здоровым.
В общем, объявили его злостным хулиганом, дебоширом,
чуть ли не разбойником с большой дороги,
неким чудовищем, в погоне за славой утратившим
моральный облик. «Баритон разбушевался!», писал
тогда «Крокодил», орган ЦК КПСС, за две недели до
приговора суда, а прессе, да еще такого уровня, поручалось
формировать общественное мнение — кого
казнить, кого обличить и каким образом призвать к
порядку некоторых не в меру зарвавшихся лауреатов.
Журналисты не пожалели самых ярких красок, чтобы
бы живописать, как именно он бил «несчастную жертву
своей ярости». Все точки над «и» были расставлены:
не достоин Сергей Захаров носить высокое звание
советского артиста, и на сцене ему не место.
Ирония судьбы, да и только: через десять лет он
будет петь в престижном концерте по случаю Между-
народного женского дня 8 Марта, и не где-нибудь, а ...
в конференц-зале ЦК КПСС, куда приглашали только
избранных и только самых достойных! Что ж, чинов-
ники приходят и уходят, а артисты остаются; времена
меняются, лишь искусство вечно.
Все-таки судья, как ни странно, постаралась
смягчить наказание (видимо, она все поняла — женщина
все-таки) и вынесла приговор — год на «химии»,
а ведь требовали осудить его по всей строгости закона.
Государственный обвинитель просил ни много ни ма-
ло восемь лет тюрьмы, чтобы впредь неповадно было.
Чтобы все в Ленинграде, а главное, в Москве, видели,
как честен, суров и неподкупен первый секретарь
Ленинградского обкома Григорий Васильевич Романов
на своем боевом посту.
Надо было продемонстрировать всему советскому
народу, как свято чтят в городе Ленина и Романова
недавно принятую брежневскую Конституцию, самую
справедливую и самую гениальную, так что процесс
был в какой-то степени и показательным, а Сергей
— неким интересным экспонатом, подходящим
для отработки разного рода идей, в генерировании
которых Ленинград должен был идти впереди всех. И
то, он считает, что отделался малой кровью. Все могло
бы быть намного хуже.
Поговаривали, что Леонид Ильич Брежнев хо-
тел бы видеть Романова своим преемником на посту
Генерального секретаря. Возможно, что так — Григорий
Васильевич был крепким хозяйственником, этого
го у него не отнять. Но почему-то не любил науку и
искусство. Не любил и не понимал. Некомпетентность
в идеологических вопросах и допущенные им
вследствие этого грубые просчеты обернулись против
него.
В каком-то смысле Григорий Васильевич был человеком
— эпохой в истории Ленинграда. Что всплывает
в памяти при упоминании фамилии «Романов»? Анек-
доты типа: «В Ленинграде все как до революции —
Елисеев торгует, Мариинка танцует, Романов правит».
Обкомовское давление на творческую интеллигенцию.
Переезд из-за этого давления лучших артистических
сил в Москву. (Так, Аркадий Райкин не выдержал
постоянного прессинга ленинградского начальства и
вместе со своим театром вынужден был перебраться в
столицу. Известный писатель Даниил Гранин уже в
перестроечные годы написал иронический роман, в
котором низкорослый областной вождь — все узнали
в главном герое Романова — от постоянного вранья
превращается просто в карлика). И знаменитый слух
о том, что на свадьбу дочери, якобы происходившую
в Таврическом дворце, Григорий Васильевич взял из
Эрмитажа царский сервиз, а тогдашний начальник
Управления КГБ, произнеся тост за здоровье молодых,
разбил по-гусарски об пол драгоценный бокал из
этого сервиза. Какие несправедливые обвинения на-
весили на Романова — в борьбе за власть все средства
были хороши. Слух абсолютно не соответствовал дей-
ствительности, хотя бы потому, что в Эрмитаже, по
свидетельству его директора Михаила Пиотровского,
нельзя собрать ни одного сервиза, с которым можно
сесть за стол. С тех пор Романов оказался, что называется,
под колпаком. А подоплека этого слуха была
следующая: якобы его запустил генерал КГБ Олег Ка-
лугин, от обиды на первого секретаря обкома, воспрепятствовавшего
его назначению на пост первого заместителя
начальника Ленинградского Большого дома.
На самом деле свадьба проходила вовсе не в Таврическом
дворце, а на романовской даче в Осиновой
Роще и без всяких эрмитажных сервизов. Эта выдуманная
«свадебная история» с подачи Константина
Черненко стала достоянием всей страны и здорово
подпортила репутацию Романова. Но знавший истинное
положение дел Юрий Андропов почему-то не заступился
за хозяина Смольного, попросившего его
реабилитировать в глазах партийных вождей. В ко-
нечном итоге Романов, имевший большие шансы
стать следующим генсеком, проиграл подковерную
игру Михаилу Горбачеву, которого всячески поддер-
живал Андропов, и вынужден был покинуть полити-
ческую сцену. Он оказался в опале, и вскоре его от-
правили на пенсию.
В деле Захарова сошлось все — и служебное рвение,
и откровенное желание выслужиться, и борьба
за свои личные интересы, и корыстные соображения,
истолкованные, как глас народа, и зависть, и махровая
недоброжелательность к тому, кто слишком уж
выделяется из общей массы, что сродни своего рода
классовой ненависти. И ревность. Да-да, самая банальная
ревность, с которой Григорий Васильевич,
несмотря на железную партийную закалку, никак не
мог совладать. Ищите женщину — старо, как мир, но
никуда от этого не деться, даже в стране развитого социализма,
где, как известно, секса нет и не может
быть по определению.
«Романов элементарно приревновал меня к другой
знаменитости Ленинграда, — рассказывает Сергей, —
певице Людмиле Сенчиной, к которой питал нежные
чувства (во всяком случае, он никогда этого не опровергал).
Откуда взялись эти слухи? Вроде на дачу к партийной
верхушке возили каких-то девочек из мюзик-холла.
Но Сенчина не того ранга артистка, чтобы ее под видом
девочки вывозить на дачу. Наверное, Романов мог по
поводу Люды какую-то фразу обронить, а тогда каждое
слово первого секретаря ловилось, расшифровывалось,
интерпретировалось. Рассказывали, что если на
всевозможных ответственных концертах не было ее
фамилии, то сверху властная рука вписывала в сцена-
рий: «Сенчина!» Романов хотел, чтобы она, хотя бы
мысленно, принадлежала только ему, чтобы только
ему улыбалась и пела, и более никому.
Характер у Григория Васильевича был тяжелый,
завистливый, самовлюбленный до крайности. Холодный,
расчетливый, нелюдимый человек, к тому же не
без замашек самодура. Многим ленинградцам он запомнился
высокомерным барином. А вот внешность первого
секретаря, к несчастью, явно не соответствовала
державной фамилии — невзрачный, ничем не примечательный,
маленький, щупленький.
На его взгляд, что-то слишком часто мы появлялись
вдвоем, без конца у нас совместные выступления —
я пою первое отделение, Сенчина второе, или наоборот,
то на телевидении мы поем дуэтом, то на концерте ко
Дню милиции наши номера идут друг за другом, и за ку-
лисами мы любили как-то уж очень увлеченно пошутить
и подурачиться. Мы оба курносые и русопятые,
вот и подружились. К тому же земляки — я из Николае-
ва, Люда из Николаевской области. Да и на гастроли по-
чему-то поехали в одном купе СВ — агенты успели донести.
Непорядок. Возмутительно. Убрать молодого соперника,
чтобы не путался под ногами всесильного ленинградского
«персека» (по аналогии с генсеком, гулял в
народе такой термин), и дело с концом».
Конечно, это была творческая дружба, и не более
того. Позже Люде приписывали и роман с Игорем
Тальковым, с которым она тоже дружила, пела
дуэтом, ездила на гастроли, с энтузиазмом занималась
модным тогда оздоровительным бегом и похудением.
Но как признавалась сама Людмила Петровна,
если у нее что-то с кем-то и было, то всегда серьезно
и с замужеством.
Кроме того, хозяев города и тогда, и после
раздражало то, что Захаров не любил подчиняться,
слыл непокорным и предложения побеседовать
после концерта за рюмкой чая отнюдь не считал для
себя лестными. Он человек не светский и не любит
бесцельного времяпрепровождения. «Тусовка» — это
ужасное слово, я его не люблю, — говорит Сергей. — Во-
первых, потому, что оно пришло все-таки из уголовного
мира, и поскольку я определяю жизнь в искусстве как
высокое понятие, то какое искусство — такие и
эпитеты, которые его определяют. Если «тусовкой»
все с удовольствием называют сообщество актеров или
художников, когда они собираются вместе, то я невысокого
мнения об этом сообществе. Более того, несколько
раз мне приходилось бывать на так называемых «тусовках".
Там в основном находятся («тусуются») «околоискусственные"
люди — это люди, которые никогда в
жизни ничего не сделали, они только ходят поесть, по-
пить и поговорить. Я еще ни одного приличного творца
на тусовке не видел. Что касается «бомонда», то это
эквивалент слову «тусовка». Потому что, по всей видимости,
у нас не из чего вырасти «бомонду» в высоком
смысле, у нас нет корней, у нас нет голубых кровей, у нас
нет воспитания, впитанного с молоком матери. Слово
«бомонд» в наших условиях неприменимо».
Никто был не вправе навязать ему что-либо, за-
коны своей жизни он устанавливал для себя сам. Ну,
не хотел он кланяться и идти ко двору ублажать партийных
бонз, если они не были ему по-человечески
симпатичны. Дружеские отношения со сменившим
Романова на посту первого секретаря обкома Львом
Николаевичем Зайковым, которого Сергей считал по-
чти своим вторым отцом, а тот его — своим сыном,
были прежде всего человеческими, искренними, и о
них речь впереди. А вот дружба с властью как таковой
никогда его не привлекала. Не умел он заигрывать с
чинами и поддерживать «нужные» знакомства только
ради выгоды. Понятно, что и власть, в свою очередь, и
особенно питерская, его не жаловала. Попросил он
как-то в Петербурге для своего концерта Малый зал
филармонии — ему отказали, добавив, что Захаров —
не их профиль. Было такое, что и на День города не
позвали. К тому же наверняка срабатывал испорченный
телефон, и это подливало масла в огонь. Скажите,
пожалуйста, какой независимый нашелся.
Когда в 1996 году Союз концертных деятелей
выдвинул Захарова на получение звания народного
артиста России, в Москве все прошло очень быстро.
Здесь его всегда принимали замечательно, на самом
высоком уровне, явно чувствуя, что петербургские артисты
являются носителями той культуры, которой
Москва не всегда обладает. Президент Борис Николаевич
Ельцин без проволочек подписал 9 марта Указ
за номером 366, приговаривая: «Ну, этого мы знаем».
А вот у тогдашнего мэра Санкт-Петербурга Анатолия
Собчака бумаги что-то застряли и пролежали почти
месяц. Потом все же пришел странный ответ, написанный
почему-то на салфетке (может быть, документы
просматривали в ресторане?): «У артиста либо есть
имя, либо...» Что бы это значило?
Бывало, отец частенько говаривал Сергею, что у
них на роду написано не искать особых заслуг у
власть имущих, просто работать, чтобы совесть была
спокойна. Он и не искал, и не заискивал, не расталкивал
никого локтями, не лез из кожи вон, чтобы оказаться
в первых рядах, чтобы власти свое благосклонное
внимание на него обратили. Ни тогда, ни потом,
не имел такой привычки. Ему это было неинтересно.
Лучше держаться подальше и от барского гнева, и от
барской любви. Так оно надежней. Он всегда стре-
мился к самодостаточности, избегал модных тусовок,
лишних движений и всяческих мельканий и старался
не идти на компромисс. Он избегал тиражирования
себя, потому что когда развеивается ореол тайны во-
круг артиста, он перестает быть интересен зрителю.
Все, чего он достиг в жизни, он добился благодаря
своей независимости. И чего не добился — тоже благодаря
ей. Независимости от власти, от конъюнктуры,
от обстоятельств, от сюиминутного спроса, от вкусов
большинства, от тех, кто делает погоду, от кого бы то
ни было. Не то чтобы он сознательно шел поперек и
не хотел ничего замечать, а просто — не мог поступиться
принципами. Больше всего в людях ему претит
беспринципность, когда ради сохранения своего
кресла они начинают вращаться, как флюгера — то в
одну сторону, то в другую, не задумываясь, меняют
свои лозунги на прямо противоположные и готовы
служить разным богам — в зависимости от ситуации.
В конце девяностых годов программа «Совершенно
секретно», работавшая по договору с ОРТ, за-
хотела снять фильм на совершенно определенную тему
этого факта захаровской биографии. Причем, достаточно
дико — прошло уже двадцать с лишним лет,
а они задумали буквально историю Монте-Кристо отснять,
все не столь отдаленные места его тогдашнего
пребывания. Он отказался от этого предложения, сказав:
«Не занимайтесь ерундой. Снимайте то, что сейчас
происходит на улице. Это будет гораздо полезнее — по-
казать, как мы живем. Поинтересуйтесь этой темой,
например, у Георгия Жженова, который семнадцать
лет провел в заключении и который ни с одним журналистом
не поделился подробностями».
И возвращаясь к тому давнему делу, еще одна
деталь, причем немаловажная: имея огромную
власть, Григорий Васильевич Романов не был любим
в народе, а Захаров был очень популярен, и это его
тоже раздражало. Вот еще прекрасный принц на его
голову объявился. Наличие власти вовсе не гарантировало
народной любви, и это озлобляло и вызывало
гнетущее чувство неполноценности. Сокрушить Захарова,
этого идола толпы, такой неласковой к нему самому,
раздавить этого выскочку с незаконченным образованием
было заманчиво. И Григорий Васильевич
воспользовался случаем.
А как не воспользоваться, если в такой тонкой и
уязвимой области, как искусство, в котором пристрастности
много как нигде, все зависело от прихоти, а
то и произвола отдельных людей? Если любой начальник,
а тем паче большой, что хотел, то и воротил?
Если сама система разрешала и, более того,
способствовала тому, что для утоления личных амбиций
и сведения личных счетов можно было ничтоже сум-
няшеся включить государственную машину, благо
кнопки находились прямо под рукой?
Это коснулось не только Сергея. Все ходили под
Богом, и любой власть предержащий мог или создать
судьбу, либо ее разрушить. Многие артисты, к сожалению,
испытали нечто подобное, но с Захаровым
обошлись особенно жестоко и несправедливо. Так получилось,
что он стал первым и последним героем невесть
почему развернувшейся кампании по борьбе со
звездной болезнью среди артистов. А была ли у него
она, эта самая пресловутая «звездная болезнь»? Или
это формулировка такая? Удобная отговорка, позволявшая
оправдать все произведенные в отношении
него действия? Воспитание, полученное им в семье,
исключало само понятие «звездности». Он читал хо-
рошие книги, у него были замечательные учителя, он
слушал выдающихся певцов, у него одна из самых богатых
коллекций музыкальных записей, которой час-
то пользуется Петербургское радио. Сергей никогда
не капризничал, не требовал для себя каких-то особых
условий и привилегий, как это сплошь и рядом
встречается у людей, внезапно ставших знамениты-
ми. И вообще отличался неприхотливостью. Точно
знал, где его ошибки.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *