Книга

Книгу известной журналистки и поэтессы Елены Ерофеевой-Литвинской о творческой жизни и судьбе Сергея Захарова певец воспринимает как попытку ответа на вопрос о его предназначении. Композиционно книга опирается на высказывание С. Захарова: «Первая половина жизни – это завоевание пространства. Вторая половина – завоевание времени». Издание снабжено словарём, включающим значимые для жизни артиста факты и артефакты, а также солидным фотоархивом. По вопросам приобретения книги обращаться к автору по электронной почте elenli7@yandex.ru

ГЛАВЫ ИЗ КНИГИ

Вступление
ШЕСТЬ МИНУТ НЕБЫТИЯ
(глава из книги Е.Ерофеевой-Литвинской «Сергей Захаров»)
«Я понял – умереть совсем не страшно, потому что смерти, как полного небытия, не существует».
Сергей Захаров
Начать, наверное, следовало с самого начала, как все обычно начинают: с детства, с родителей, с дедов и прадедов, с истоков и корней. С украинского портового города Николаева, где он родился. Со звуков, впервые осознанных как музыка. С Байконура, затерянного в казахстанских степях, куда направили служить отца. С первой любви, ставшей единственной (наверное, были и другие, не могло их не быть, но, значит, они не дотягивали до той, главной). С первых вопросов, заданных самому себе. А там – армия, ать-два, самый высокий, самый голосистый, ротный запевала, «мы ракетные войска, нам любая цель близка». А там и Москва, поступление в Гнесинку с другом за компанию. Ресторан «Арбат», где его услышал и пригласил к себе сам Утесов. И Ленинград, лучший в стране мюзик-холл, где он закрепился и стал известным, и во всенародной любви купался. «Яблони в цвету», бархатный баритон, ослепительная улыбка, красив, как бог, кто же этого не помнит? Поклонницы дарили ему розы в человеческий рост (где только доставали?), детишки, в свою очередь, воздушные шарики, и он с радостью принимал их вместе с цветами; по степени кипевшей вокруг массовой истерии равных ему не было. И падал он, и возрождался, и познал славу и забвение, и перенес такое, и пережил столько, что другому, может быть, и нескольких жизней на все это не хватит. И дом построил, и собственные корни пустил, и сам стал дедом, вот уже внуки подрастают – как времени мало, оглянуться не успеешь…
Но так, по порядку, как все обычно начинают, у него не получалось.
Вспоминалось совсем другое, потому что забыть это невозможно, и он никогда этого не забудет: распростертый на диване в номере провинциальной гостиницы смертельно бледный, незнакомый ему человек, до странности, до жути похожий на него самого. Очень высокий, крупный, с густыми черными кудрями и карими глазами (глаза были закрыты, но он точно знал, что они карие). На правой руке – браслет, точно такой, как у него. Надо же, совпадение. Этого человека он не знал и был к нему совершенно равнодушен. Белые халаты врачей, какие-то аппараты и приборы, полно народу, суматоха и сутолока. Неужели этот раздетый человек без признаков жизни – он сам? Разве он умер? Но откуда же тогда и почему он наблюдает за этим неподвижным и, в общем-то, совершенно безразличным и неинтересным ему человеком? Кто из них двоих – он, Захаров Сергей Георгиевич, 1950 года рождения, профессия – эстрадный певец, семейное положение – женат, имеет дочь? А существует ли он вообще? Или это игра чьего-то воображения? Фантазия абсолютного разума или что-то в этом роде?
Все происходило, как в странном кино. Но каких-либо узких коридоров, или воронкообразных труб, или туннелей с бесконечным светом впереди, о которых он знал понаслышке, не наблюдалось. Совсем недолго длилась темнота, полная темнота, а потом, прорвавшись через эту темноту, он смотрел на то, что происходило, сверху. Почему-то мешал потолок, обыкновенный белый потолок, покрытый известкой. Он завис под ним, как упругий воздушный шарик, даже известку на себе ощущал. Таким шариком он и был всегда, а разве нет?
Окна закрыты. Улететь отсюда нельзя. А очень хотелось – в эти бесконечные дали за окном, в эти неизведанные просторы. Увидеть то самое небо в алмазах. Как спокойно, как легко. Блаженно, можно сказать, а самое главное – совсем не страшно. Ни страха, ни боли. Полное спокойствие. Отрешенность. Нирвана. Удивительная легкость и чувство всепрощения. Но что-то его не пускало. Ну, да, потолок, выше которого не прыгнешь. Хотя и внизу, в комнате, было по-своему интересно. Краски приобрели невиданную прежде интенсивность, контуры – определенность. Все казалось ярким и отчетливым, вплоть до малейших деталей – пыли на мебели, мусора на полу, невесть откуда взявшихся мандариновых корок… Как при резком свете софитов, когда в свое время в «Небесных ласточках» у Леонида Квинихидзе снимался в роли бравого лейтенанта Фернана. Вдруг засияли огромные, незабываемые глаза Ии Нинидзе – мадемуазель Нитуш… Да, отличный был мюзикл. До сих пор часто по телевизору показывают, и все с удовольствием смотрят. А вот других ролей в кино так и не довелось сыграть. Может, еще придется?
Внезапно он увидел батарейки от телевизионного пульта, валявшиеся в пыльном углу за тумбой. Как они там оказались? Накануне обыскался, все перерыл – запропастились куда-то эти несчастные батарейки, и все тут. Ладно, без пульта обойдемся, да и смотреть-то особо нечего. Лучше пойти в баню (он тогда находился в заводском профилактории на базе отдыха «Ильменская»), снять накопившуюся усталость – шестьдесят концертов отработать, это что-то. Два последних выступления, как всегда, с аншлагом, состоялись во Дворце культуры автомобилестроителей уральского города Миасса. (Рецензия на них вышла буквально через день, когда певец уже находился в реанимации.)
Миасс – в переводе «пей воду». Много лет назад одна девушка написала ему стихи, где были такие строчки:
«Стала цветком и хлебом,
Влагой прозрачною – пей!»
Пей прозрачную влагу. Пей воду. Миасс. Воистину, поэта далеко заводит речь...
Вернулся в номер очень поздно, около трех часов ночи, а вставать надо в пять утра, самолет в Москву ждать не будет. Не проспать бы. Он долго ворочался, боясь провалиться в глубокий сон, потом слегка задремал и вдруг почувствовал, что сейчас потеряет сознание. Заволакивало какой-то мутной пеленой, подкатывала тошнота, все тело становилось ватным и неподъемным, руки и ноги немели, отказывали, дышать было нечем. Он судорожно хватал воздух, до боли стискивал зубы, словно пытаясь зацепиться за эту стремительно и так нелепо ускользающую от него реальность…
…Жара жуткая, нагрузки непомерные, недосыпания-переутомления, темп бешеный, перелеты-переезды, предвыборный ельцинский марафон, голосуй, или проиграешь. И концерты, концерты, концерты. И все живьем, на голосе, без фонограммы, без передышки. Уж так устроен русский человек – пахать и пахать до потери сознания. Вот и допахался…
Коллапс на фоне полного нервного истощения, объяснили ему потом медики. И добавили, что если бы не его спортивное прошлое – а он ведь был кандидатом в мастера спорта, и не отсутствие вредных привычек – сумел-таки избавиться, то все закончилось бы весьма плачевно. То есть шансов выжить у него практически не было. Так считали врачи. Это лежало на поверхности и звучало разумно и понятно, но, наверное, на такой благоприятный исход событий повлияла еще одна причина. Самая веская. Самая основная. Самая трудно укладывающаяся в голове.
Была, была причина. Иначе как объяснить, что единственная на весь город реанимационная бригада «Скорой помощи» во главе с доктором Дмитрием Солодовниковым – а дело происходило в Миассе Челябинской области, и не в самом Миассе, а в сорока километрах от него, так вот, единственная реанимация именно в тот момент проезжала мимо ворот базы отдыха, и врачи приняли вызов по рации и прибыли на место вовремя; что в больнице им занимался дежуривший в ту ночь лучший в городе специалист-кардиолог Игорь Яковлев; что в сейфе оказалась присланная американцами в рекламных целях ампула новейшего лекарства как раз для подобных случаев? Как толковать то, что на первый взгляд казалось цепочкой случайных совпадений, а на самом деле было вовсе не совпадением, и тем более не случайным?
… Девятилетним пацаном, слоняясь по школьному двору в Лефортово (тогда семья Захаровых некоторое время жила в Москве), он на спор – от нечего делать кто-то бросил клич, и, конечно, всем оказалось слабо – взобрался на самую вершину торчавшего в этом дворе высоченного дерева. И сорвался вниз головой с высоты трехэтажного дома. Падал, как тряпичная кукла. От страха забыл обо всем и даже не пытался за что-нибудь зацепиться. У самой земли нога попала в развилку между сучьями и застряла. И он в таком положении повис. Так и висел, пока не сняли. Можно сказать, легко отделался, даже повреждений особых не получил. Вот уж действительно не слабо.
Разбуженная память стремительно перенесла его еще дальше в детство, когда ему было лет пять. Отец, военный, вернувшись с дежурства, повесил портупею, китель и кобуру с пистолетом на кухне около печки и прошел в комнату, где его к ужину за столом ждала мама. А Сергей что-то делал на кухне. Его охватило любопытство. Он полез к отцовской кобуре, тихонько вытащил пистолет, вынул обойму и ничего лучше не придумал, как насыпать боевые патроны на конфорку топящейся печи. Что будет, интересно? От наблюдения за патронами его оторвала мама, позвав в комнату. Он побежал к родителям, и в это время на кухне раздались выстрелы. Отец побелел, не успев ничего понять. Оказалось, что от тепла патроны стали стрелять во все стороны, пули пробили стену, оставив в ней дырки. А если бы мама не позвала его или сама пришла бы за ним на кухню? Слава Богу, все обошлось. Но отцу еще предстояло отчитаться за израсходованные патроны, а это было связано с крупными неприятностями по службе. Ох, и досталось же Сергею в тот злосчастный день. Родители подняли его за шкирку, перевернули вниз головой и стали лупить отцовским ремнем. Лупили до тех пор, пока не устали. А потом заперли в сарае на замок. Там было темно и очень страшно…
А через девять лет после армии и за девятнадцать до Миасса (опять девятка мелькает, мистическое для него число, что ни говори! Может быть, его цикл обновления – девять лет?) какой-то неуемный молодецкий азарт, а иначе, нелегкая, понесла его на рассвете заплыть за мол. Ну, вот так отдыхал человек в Сочи. Заплыть-то он заплыл, а вернуться обратно никак не получалось. Прибой отбрасывал его назад, не давая приблизиться к молу. Он выбивался из сил – никакого результата. Устал смертельно. Было холодно. Кричать – бесполезно. Надеяться не на кого – шесть утра, все спят, место безлюдное, вокруг ни души. Один он такой сумасшедший. Короче, все. Он лег на спину, приготовившись к худшему. И вдруг его подхватили чьи-то сильные руки и стали толкать к молу… Выбравшись на волнорез, они оба – спаситель и спасенный – уставились друг на друга квадратными глазами. И было отчего уставиться.
Невероятно, но порой нам преподносятся сценарии покруче, чем мы можем себе вообразить. Его спас Женька, неизвестно как здесь оказавшийся. Как будто кто-то послал его на выручку в критический момент. Женька, Евгений Фионов, армейский друг, старший товарищ, с которым он когда-то пел в одном военном ансамбле и в одном ресторане. Красавец, первый парень на деревне, к которому все относились подобострастно. Тот, кто привил ему вокальные навыки и вообще взгляды на жизнь, и с которым с тех давних пор больше не пересекались.
«Я тоже купался, только в другом месте, – сказал Женя. – Вижу, кто-то тонет, ну я и поплыл…» Тоже купался. С ума сойти. Случайность? Совпадение?
Похоже, все было решено и расписано заранее. И год предсказан, и час условлен, и встреча назначена. Кто помогал ему? Кто просил за него? Наверное, его Ангел-хранитель. Ведь должен же быть у него Ангел-хранитель, а может, и не один. В рубашке, что ли, он родился или под счастливой звездой?
Или все это значило, что срок еще не наступил, игра еще не закончена, музыка еще звучит, задача выполнена не до конца? Что у него еще есть дела на этой земле, и главное событие в его жизни пока откладывается?
Да, за него молились. Он узнал об этом много лет спустя. Знакомая девушка, предсказавшая в стихах Миасс, буквально накануне этого события – 7 июля 1996 года – ездила с семьей в Троице-Сергиеву Лавру. К тому времени они по разным причинам давно потеряли друг друга из вида и ничего друг о друге не знали. Так складывалась жизнь, но разве это чему-нибудь мешает? Опустившись на колени перед ракой с мощами преподобного Сергия, она долго и горячо молилась за себя и своих близких. И за него – неизвестно где находящегося, далекого, незабытого… Ошибки быть не могло – от поездки остались фотографии с четко пропечатанной аппаратом датой.
…Только бы не отключиться. Только бы успеть. Только бы не забыть. Успеть – куда? Не забыть – что? В полуобморочном состоянии, задыхаясь, он еле-еле полз к выходу, на узкую полоску света, пробивавшуюся из коридора. Ему трудно было удержать сознание и не хватало кислорода. Если дверь заперта, тогда все. Но дверь открылась. Значит, так надо было. Открылась для него дверь, и он оказался напротив комнаты администраторов. Там не спали. У администратора нашелся нитроглицерин-спрей. Он уже не помнил, каким голосом кричал (потом ему сказали, что не своим) и кого звал на помощь. Последнее, что удалось запечатлеть краем угасающего сознания – бегущих к нему двух молодых парней в белых халатах. Он как будто бы ждал их, сказали они. А потом у него просто остановилось сердце. На шесть минут…

http://szakharov.ru/archives/3662

Глава первая

СЕМЕЙНЫЕ ХРОНИКИ
0_6f545_f8b78839_L
Глава первая
СЕМЕЙНЫЕ ХРОНИКИ
«С самого детства я охотно слушал радио. Ничего другого не оставалось, ведь мама, уходя на работу, запирала меня в комнате, и я целый день сидел один и пел вместе с постоянно работавшей радиоточкой…»…

«Зина! Сережа! Идите сюда! Ой, что творится!».
Бабушкин истошный крик заставил Сережу с мамой броситься со двора в дом. И что же они увидели – бабушка стояла в сенях белая, как бумага, а по всей комнате летали подушки. Вот это зрелище! Только что лежавшие аккуратной горкой на кровати, они по очереди взмывали в воздух и носились друг за другом, как ошалевшие, подталкиваемые какой-то неведомой силой. Сначала на подушке образовывалась вмятина, как будто отпечаток чьей-то руки, а потом эта невидимая рука бросала их с кровати. Сережа спрятался под столом, наблюдая за причудливыми траекториями их полета. Жутковато немного, но зато интересно. Все восемь подушек перекочевали из спальни в большую комнату. Такое впечатление, что их кидал кто-то невидимый. Нечистый – наверное, это был он – в тот день разошелся не на шутку, даже огромную бутыль с вином разбил.
После этого происшествия бабушка позвала в дом священника. Тот, большой, толстый, ходил по всем комнатам, брызгал святой водой, творил молитвы. А потом бабушка кормила его на кухне борщом. Поп неторопливо ел огненный борщ со сметаной, сопя и отдуваясь. Бабушка верила в Бога. Каждый вечер она долго молилась перед сном, клала земные поклоны. У нее висели потемневшие от времени иконы, какие-то виды Иерусалима, горела лампадка. Это было в Николаеве, в частном доме на углу Садовой и Большой Морской, где они тогда жили. А у соседа через два двора, рассказывала бабушка, колесо от телеги вдруг само покатилось по двору. Покатится – остановится, покатится – остановится. Тут сосед понял, что это, наверное, ведьма пришла кур воровать. Схватил он кнут, да как начал это колесо кнутом охаживать. Колесо закричало человеческим голосом: «Ой, не бей меня! Ой, больно!». Значит, точно ведьма была…
Город Сережиного детства Николаев: яркие южные краски, песни, разлитые в воздухе, мелодичная оживленная речь. Весёлый, добрый, несколько бесшабашный город-работяга. Вольное дыхание моря, соленый ветер, гудки пароходов у причала, дух свободы и авантюры и в то же время провинциальная размеренность. На улице Советской, особенно весной и летом, было много народу. Из распахнутых окон лилась музыка. Люди открытые, общительные, говорливые – встретившись на улице или во дворе, никак не разойдутся, пока не обсудят все последние новости и не перемоют все косточки какой-нибудь соседской красотке. Зреют в огородах, разомлев на жирных черноземных грядках, огромные тыквы цвета рыжего августовского солнца. До чего же вкусны украинские плаценты – традиционные плетеные пироги с тыквенной начинкой! Это что-нибудь особенное, кто не пробовал – молчите… Великолепные пляжи: «Стрелка», за Варваровским мостом. Парки «Победа», имени Петровского… И, конечно, танцплощадки в Диком саду на берегу Ингула. Там играли самодеятельные, но очень неплохие оркестры, пел Вано – местная знаменитость Иван Коваленко. Город его обожал. Вано можно назвать зачинателем «шансона» в Николаеве. Он был, насколько позволяло то время, «прозападным», пел шлягеры, в том числе иностранные. «Забирал души». Не только на танцплощадке, а и за её оградой всегда толпился народ. Многие тогдашние доморощенные вокалисты, и Сергей в том числе, хотели походить на Вано. Толчок в большой вокал от Вано получил, думается, не только Сергей Захаров, а и Александр Серов, Валерий Меладзе, Ким Брейтбург.
Здесь, в Николаеве, куда после войны направили служить Сережиного отца, артиллериста Георгия Михайловича Захарова, он и познакомился с его мамой – Зинаидой Евгеньевной Янковской, настоящей красавицей, миниатюрной, женственной, артистичной. Мама была на три года старше отца и к моменту встречи одна растила сына Валентина, потому что ее первый муж, тоже офицер, погиб под бомбами в самом начале войны. А в 1950 году, как раз в праздник 1 Мая, на свет появился Сережа.
Он очень рано себя помнит. Отчетливо вспоминает свою колыбельку-качалку, сплетенную из ивовых прутьев. Он нередко раскачивался в ней и падал. Помнит, как в двухлетнем возрасте – семья тогда какое-то короткое время жила в Одессе на съемной квартире – мама купала Сережу в деревянной шайке, поставленной на стул. Стоило маме отвернуться, как он тотчас начал шалить. А все мокрое, скользкое от мыла. Шайка вместе с ним слетела со стула, на большой скорости понеслась по полу и с грохотом врезалась в стену. Как он не пострадал, удивительно.
Раннее детство Сережа провел в Николаеве и потом часто приезжал туда на каникулы. Вместе с друзьями лазил по чердакам старых домов в поисках военных трофеев – после оккупации в городе осталось много всякой всячины, и нашей, и немецкой. Ему повезло – он стал обладателем немецкой каски и кортика со свастикой. Ребята возились с этим кортиком во дворе, но однажды бабушка нашла его и перепрятала. С тех пор он больше его не видел. Все время играли в войну, в разведчиков. Это было интересно и увлекательно, тем более что часто ходили в кино, и все, что там видели, разыгрывали. Распределяли роли: кто немец, кто русский. Дрались, если кому-то выпадало играть немца, а он не хотел.
Николаев казался Сереже самым лучшим городом в мире. Рано утром, до восхода солнца, когда все еще спали, знакомые пацаны свистели у калитки: «Айда на рыбалку!». Шли на реку Южный Буг. К быкам, на которых стоял мост, надо было добираться вплавь метров пятьсот. И плыли – боком, по-собачьи, с одной рукой, поднятой вверх – в ней одежда свернутая и банка с червяками, а другой рукой подталкивали перед собой удочку. Соревновались, кто больше поймает цыганов – так называли черных бычков. На спор переплывали Южный Буг – большую судоходную реку шириной полтора километра, по которой шло движение.
Кроме рыбалки, играли в разные игры на Садовой улице. Посередине улицы большая аллея, по сторонам – стриженые кусты. Частный сектор, одноэтажные дома – обмазанные белой глиной украинские хаты. Ездили зайцем на трамвае. Был такой спорт – выпрыгнуть из трамвая на полном ходу. Как остались с руками, с ногами – непонятно. Ходили в секцию прыжков с вышки, в яхт-клуб, много времени проводили на пляже. По вечерам – посиделки, семечки, девочки соседские. Поздние возвращения домой, кислое молоко, сделанное бабушкой, которое непременно ждало Сережу в кухне.
В детстве ему здорово влетало от отца, человека сурового, обязательного, военного до мозга костей в полном соответствии с традицией. В ход шли подзатыльники, или как их называли на Украине, «бубны», а то и кое-что покруче…
Сережины предки по отцовской линии служивые люди были, пять поколений точно, а уж дальше следы теряются. Прадед – царский генерал артиллерии и помещик – погиб в 1923 году в Сибири при неизвестных обстоятельствах. Ему принадлежал хрустальный завод в Пензенской губернии и деревни со своеобразными названиями – Верхний Шкафт и Нижний Шкафт. Сережа не раз приезжал туда на лето к бабушке, у которой на краю деревни Нижний Шкафт была самая плохенькая изба – такую выделили, и на том спасибо, где она и дожила до восьмидесяти шести лет.
Дед Михаил, тоже артиллерист, после революции перешел на сторону большевиков. Он был высокого роста, богатырского телосложения и великолепно ездил на лошади. А в 1937, подобно многим другим, его, к тому времени бригадного генерала, расстреляли как врага народа. Сохранились фотографии деда – высокий, статный, видный, весь род Захаровых такой – и справка о его полной реабилитации.
По сложившейся традиции отец тоже пошел в артиллерию. Девятнадцатилетним выпускником военного училища захватил конец войны в Германии. В шестидесятые стал ракетчиком, дослужился до полковника. А вот из Сергея бомбардира не вышло. «Хватит, отшагали», – сказал как-то отец, и военная династия Захаровых прекратила свое существование.
Зато возобладали музыкальные гены Янковских. Мамин отец, выходец из Польши, много лет был первым трубачом оркестра Одесской оперы, а потом играл в Николаевском музыкально-драматическом театре. Его погубил алкоголь, в пятьдесят три года он сгорел от водки. Рассказывали, как дед никакой буквально приползал на крыльцо и умолял бабушку Татьяну Исаковну впустить его домой. Но та оставалась тверда и не пускала деда. Так он и умер под забором. О нем помнили долго, говорили, что музыкант был очень талантливый, что называется, от Бога, но вот такая судьба…
После смерти деда бабушка устроилась на телефонную станцию, работала телефонисткой и, кроме того, держала кур. Она владела каким-то секретом, чем-то особенным их кормила, в результате чего они несли очень крупные яйца. У других хозяек таких не было. Рано утром, часов в пять, бабушка уходила на базар продавать яйца, а возвращалась со свежей брынзой и помидорами, которые Сережа очень любил.
Забегая вперед, скажем, что когда они с женой тоже стали разводить кур на даче под Ленинградом – в конце восьмидесятых в стране было туго с продуктами – яиц, подобных бабушкиным, получить не удавалось. Утрачен секрет, а жаль, мог бы пригодиться.
В первый класс Сережа пошел в Первомайске, где семья жила в военном гарнизоне, а во второй – в Москве, куда отца направили учиться в Академию химзащиты. Он плохо переносил перемены в своей жизни. А жизнь, как нарочно, состояла из перемен. Каждый раз надо было привыкать к новым условиям. К новой школе, к новому классу, к новым людям, к новой обстановке. Когда ему исполнилось тринадцать, семья переехали на Байконур, огромный стратегический полигон и космодром в Казахстане, откуда производились запуски ракет. Отец руководил там заправочным комплексом.
До пятого класса Сережа учился очень хорошо, даже был отличником, занимал первые места в школьных соревнованиях по шахматам – значит, неплохо соображал. Настойчивостью в достижении поставленных целей радовал и родителей, и учителей. Правда, был немного медлительный, неторопливый, но это делу не мешало. А потом что-то с ним произошло, как это часто случается в переходном возрасте, и он превратился в настоящего шалопая, не поддающегося никакому воздействию. Стал строптивым и непокорным, всем дерзил, участвовал в драках, ничего не учил – неинтересно было, на уроках под партой книжки читал. И не только на уроках, но и на переменах, и дома, вместо того, чтобы зубрить задание на завтра. Свойственное ему упорство теперь оказалось направленным совсем в другую сторону. В один прекрасный день он понял, что в школе ему скучно. Так скучно, что слов нет. Сплошное занудство какое-то. И перестал учиться.
– Школа мне не нравится, и все эти ваши домашние задания выполнять я не собираюсь, – твердо заявил он родителям.
А вот книги читать – это да.
К чтению его приучили в очень раннем возрасте две сестры, одинокие старенькие библиотекарши, тогда им было, наверное, лет по семьдесят, жившие в Николаеве по соседству. Он часто заходил к ним в гости.
– Что ты хочешь, Сереженька?
– Читать хочу. Сам.
И они быстро, за месяц, научили его читать. Ему исполнилось четыре года. Страшно гордый тем, что знакомые буквы складываются в слова, он ходил с отцом по городу и читал вслух все вывески подряд, всякие там «Пиво – Воды» и прочее. «К – и – ки. Л – мягкий знак – ль. К – а – ка. Килька!» – восторженно вопил Сережа, прочитав слово на ценнике в магазине, куда часто ходил с мамой, так как его не с кем было оставить. В детский сад его не водили, он сидел дома и читал книги. В пять лет прочитал «Остров сокровищ», потом Вальтера Скотта, потом пошло увлечение Джеком Лондоном, Ремарком, Хемингуэем. Книги и любимые герои воспитали в нем болезненное восприятие несправедливости жизни. С одиннадцати лет перешел на фантастику, позже – на классиков.
«Фантастику я люблю до сих пор и считаю, что она освобождает мысль, лишает стереотипов, – рассказывает Сергей. – А теперешнее повальное увлечение детективами не разделяю – на мой взгляд, это всего лишь потребление, не более того, без работы мысли и души.
В общем, я читал запоем, проваливался в книгу, а уроки оставались не сделанными…
В результате приносил из школы полный портфель двоек. И тогда отец из-за плохой учебы и скверного поведения…выгонял меня на мороз в одной майке и трусах! А морозы в Казахстане доходили градусов до сорока. Сурово, но, как считал отец, справедливо. Нечего дурака валять, учиться надо. Мама, конечно, за меня заступалась. Она всегда принимала мою сторону, хотя и любила иногда изобразить строгую мать, но отец был непреклонен – пусть померзнет, может, все-таки возьмется за ум.
Как оказалось впоследствии, морозная закалка пошла мне на пользу. Вот уже много лет каждое утро я обливаюсь ледяной водой и получаю огромное удовольствие. Это же энергетическое очищение всего организма! Вся нахватанная отрицательная энергия уходит вместе с водой. Если по какой-то причине сделать это не удается, я чувствую себя не в своей тарелке, больным и разбитым.
В своем загородном доме зимой беру воду прямо из колодца и в любой мороз в одних плавках обливаюсь из ведра. В московской квартире или в гостинице во время гастролей подойдет и душ. Проблема в том, что в кране вода бывает недостаточно холодная, а мне-то нужен лед, ну, не совсем лед, но чтобы не выше десяти градусов. Тогда я включает воду заранее, и пока делаю зарядку по своей собственной системе – это тоже обязательная утренняя процедура, – за сорок минут вода становится «роднее», и я вспоминаю себя стоящим босиком на снегу…»

http://szakharov.ru/archives/3749

Глава вторая
ЕДИНСТВЕННАЯ МОЯ

0_6f545_f8b78839_L
«Алла не могла сказать, что это она меня выбрала. Просто так получилось, считала она, и другого не надо». Сергей Захаров

Первая любовь случилась с Сережей в возрасте четырех лет. Девочка из соседнего дома в Первомайске, белокурая, с длинными волосами, похожая на Мальвину, как он ее себе предоставлял, такого же возраста. Они гуляли и строили планы о том, как поженятся и будут жить вместе. Любовь длилась очень долго… целую неделю. Это была совершенно пылкая любовь. Они не могли друг без друга ни секунды, без конца бегали друг к другу, назначали свидания в палисаднике. Мало того – обнимались и целовались, как в кино, которое им смотреть не разрешали. Они играли, и чего только не было в этом гигантском отрезке времени – неделе. В таком возрасте неделя – это бесконечная жизнь…
Сергей был самым красивым мальчиком. В школе девчонки проявляли к нему интерес, всегда за ним бегали, а он почему-то нередко смущался, оказавшись в зоне повышенного внимания с их стороны. Он был стеснительным и не знал, как вести себя и разговаривать с девочками. Медведь, одним словом. В одиннадцать лет он неожиданно для самого себя снова влюбился и часами простаивал около школы, чтобы только увидеть предмет своего обожания…
А эту высокую, стройную, светловолосую девушку он в один из вечеров заприметил на танцплощадке. Даже не столько всю девушку, очень красивую, сколько ее огромные, бездонные, слегка удлиненные глаза, в которых он сразу же успешно утонул и продолжает утопать уже много лет, влюбляясь все больше и больше! Это была любовь с первого взгляда, и как оказалось, на всю жизнь…
Танцплощадка закрытого военного городка Ленинска на Байконуре. Центр и средоточие жизни, самое популярное место встреч и расставаний. Сколько каблучков задорно стучали по ее видавшему виды дощатому настилу, сколько подошв поистерлось, переминаясь в медленном танце. Здесь завязывали знакомства, назначали свидания и крутили романы. И отчаянно дрались за свою даму сердца – это тоже входило в местную «культурную программу».
Так вот, он заприметил ее сразу и незаметно наблюдал за ней весь вечер. Как бы познакомиться с этой девушкой? Просто взять и подойти? Но оказалось, что она не одна, а с солидным офицером лет эдак под тридцать. А Сергею всего шестнадцать. В то время офицерами, что называется, не разбрасывались, а старались удержать покрепче. Выйти замуж за военного означало не так-то плохо устроиться в этой жизни. Во всяком случае, зарплата приличная, положение стабильное, льготы разные, получше, чем у многих…
Что ж, была не была. Он внушительного роста, сильный, спортивный, так что еще посмотрим, чья возьмет. Дело, естественно, дошло до драки, и в тот вечер проводить понравившуюся девушку не удалось. Получил он по полной программе и неделю потом ходил сине-черный.
Вообще мужчины в его роду любили маленьких женщин, а вот с ним такое отклонение от семейных традиций произошло…
Девушку звали Алла, и она пользовалась большим успехом среди местных кавалеров. Стоило ей появиться на танцах, все обязательно заканчивалось дракой. Ее многочисленные поклонники зарабатывали синяки и шишки, а красавице, очевидно, это нравилось. Сергей узнал, где она живет, и стал ее караулить. Сдаваться без боя он не собирался, это не в его правилах. Если он решил, что эта девушка будет его, он должен был этого добиться во что бы то ни стало.
В общем, вода камень точит, и через месяц состоялось их первое свидание. Слово за слово, и вдруг его осенило: оказывается, он уже был именно в нее влюблен несколько лет назад, увидев ее на пляже на берегу Сыр-Дарьи в летний день, а жара стояла градусов пятьдесят в тени. Ему было четырнадцать лет. Это было похоже на солнечный удар. Чтобы так сразу влюбиться, чтобы взгляд ее серых глаз так запал в самое сердце… Просто наваждение какое-то! Он был сражен наповал, влюбился в эту девочку без памяти. Из-за разницы в возрасте (совсем небольшой, Алле было почти шестнадцать, но в юности каждый год считается) девушка казалась ему недосягаемой… Он, конечно, сник. Молча ходил за ней с широко раскрытыми глазами и переживал. Кто он такой? Маленький еще, пацан, подросток, а она… недоступная королева, фея из сказки, никак не меньше. Они жили через квартал и учились в одной школе.
На какое-то время прекрасная фея исчезла из поля зрения, Как выяснилось, она уезжала учиться в другой город. Он ее помнил и постоянно по ней вздыхал. А потом произошла встреча на танцах, но в первый момент он не сообразил, не узнал, что эта девушка и есть та самая, по которой он давно вздыхал, только повзрослевшая. Интересные случаи происходят в жизни, что ни говори. Вот уж, действительно, от судьбы не уйдешь.
Ему довелось испытать муки неразделенной любви, потому что полюбили его не сразу… Пришлось здорово побороться за свою любовь. Можно сказать, что Сергей разметал всех ее поклонников, отбил ее у всех остальных – и в прямом, и в переносном смысле. Он был очень дерзкий и смелый, ничего и никого не боялся, лез во все тяжкие, вплоть до поножовщины. Закалку прошел еще в Николаеве, пользовавшемся нехорошей славой бандитского города. Это порт, а в порту нравы известные. Законы суровы – держитесь, гады, голыми руками не возьмешь, побеждает сильнейший, – и ситуации бывали всякие. В открытом бою он завоевал право на эту девушку и покорил ее прежде всего своим отношением к ней. Он старался быть заботливым, хотя иногда и опаздывал на свидания, водился за ним такой грех. Они могли быть неразговорчивы друг с другом, но вдвоем им никогда не было скучно. А самое главное – рядом с ним Алла всегда чувствовала себя защищенной.
… Однажды летним вечером Сергей пригласил Аллу в ресторан.

http://szakharov.ru/archives/3882

Глава третья

ПЕШКОМ В АРМИЮ
0_6f545_f8b78839_LГлава 3  ПЕШКОМ В АРМИЮ

В армию Сергей ушел в буквальном смысле этого слова – пешком. Шел до места службы всего минут пятнадцать. Гигантский байконуровский полигон был поделен на площадки под номерами, где базировались разные воинские части. Он проходил службу на площадке номер десять в комендантском взводе. Все было в армии: и за сорок секунд подъем, и за тридцать секунд отбой. И даже такие вещи смешные, когда каждый вечер кто-нибудь встает на табуретку и начинает голосить: старики, день прошел! А старики нецензурно отвечают: «Ну, и ладно». Это значит, отбой...

Там, в армии, у него, что называется, прорезался голос – он словно ожидал своего часа. И этот час настал. Сергей запел, причем в приказном порядке – раз самый высокий, то и давай, запевай. Ему самому это понравилось, и тем, кто его слушал – тоже. Такое приятное совпадение.

«Тебе не в хоре петь, а с оркестром Эдди Рознера», – сказал Сергею после одной из репетиций руководитель армейской самодеятельности, по сути, предсказав ему сольную карьеру вокалиста. Что поделать, если его баритон выделялся среди других голосов хора.  

Прослушав Сергея, командир роты младший лейтенант Константин Маз высказался тоже весьма определенно: «Твое место только на сцене». И добавил со свойственным ему юмором: «Таких дураков в армии не держат». Через год он стал солистом эстрадного ансамбля «Дружба» Среднеазиатского военного округа, с этим коллективом объездил весь Казахстан и Среднюю Азию. Благодаря ансамблю он приобрел большой опыт работы на сцене. Там служили очень приличные вокалисты – в частности, из Московской консерватории и из Ташкентской оперы, у которых он многому научился.

Дальнейшая жизнь его товарищей сложилась по-разному. Не так давно, когда Сергей приехал на гастроли в Волгоград, живущий там однополчанин, бывший сержант, показал ему сохранившиеся у него фотографии ансамбля. Так вот, из сорока человек сейчас живы только семь-восемь, может быть, а остальные умерли, многие просто спились. Его армейский дружок Витька замерз пьяный в степи, нашли обглоданные косточки. Должно быть, мужики с музыкальным прошлым долго не живут, чувствительные очень…

«А предистория моей службы была такая, – рассказывает Сергей. – В 1966 году мне исполнилось шестнадцать лет. Я был, что называется, без руля и без ветрил. Футбол, волейбол, легкая атлетика, борьба, гимнастика, ручной мяч – занимался всем, чем только возможно. А вечером, естественно, танцы, вино, кино и домино. В общем, жизнь была полна разных событий. Вовсю развивался наш роман с Аллой, и когда мы стали жить вместе, в какой-то момент у меня включился инстинкт. Я стал подумывать о том, что надо же семью содержать, как положено. Тем более, скоро армия. Надо как-то устраиваться в этой жизни, чтобы не уехать далеко от жены, чтобы была какая-то перспектива, предположим, остаться на сверхсрочную службу, иметь постоянный заработок. И я подумал, а что если пойти себя попробовать в военный ансамбль песни и пляски – вдруг возьмут? Тогда я там останусь служить. Я часто на гражданке встречал ребят из армии – солистов ансамбля, Женю Феонова, своего друга, еще каких-то московских ребят, которые в самоволку ходили на танцы. Хорошо жили в армии, между прочим. Свободное расписание, жизнь менять не надо. Вот, видимо, после разговора с Женей и созрела эта мысль, чтобы пойти в ансамбль. И я пошел, прослушался. Мне сказали: «Спой это, спой то», что-то я там проблеял, и меня взяли в хор. Я забрал трудовую книжку из столовой и пошел устраиваться в артисты. Меня зачислили вольнонаемным с окладом где-то рублей сто тридцать, в хор, во вторую линию, в баритоны. Выдали форму офицерского покроя, с таким высоким воротничком, дома его надо было подшивать, сапоги, гимнастерку с ремнем. Я начал изучать репертуар. На танцы ходил реже, потому что стало меньше свободного времени. Алла работала на третьем подъеме секретарем-машинисткой, где-то даже фотография сохранилась. Уже тогда аквариум я сделал, первый, самостоятельно. Как времени хватало на все, удивительно.

Через три недели работы меня вызвал начальник ансамбля Карасев: «Знаешь, мы тут новую песню получили – «Мы ракетные войска, нам любая цель близка, наши мощные ракеты грозно смотрят в облака» – и решили тебя попробовать в качестве солиста, потому что когда все поют, тебя одного слышно, а хор – нет». Дали мне разучить эту песню. В ансамбле у нас и танцевальная группа была, впереди располагался оркестр, за ним хор из трех линий. В основном мы работали в воинских частях. Я выходил вперед из второй линии, пел эту песню и уходил обратно петь в хоре. Правда, при исполнении этой песни со мной постоянно случался такой казус. Я все время забывал одну строчку и на ходу сочинял свой вариант. Что я только ни выдумывал!.. «Наши острые ракеты», «наши толстые ракеты», «наши жирные ракеты»… Ничего со мной поделать не могли, и директор ансамбля в конце концов смирился, а когда доходило дело до «наших ракет», он просто зажимал уши, чтобы не слышать, что я выдам на сей раз. Я, кстати, до сих пор часто забываю слова и «пишу» свои. Но Иосиф Давыдович Кобзон делает это еще чаще, и у него порой это получается лучше, чем у некоторых поэтов-песенников».

С солирования все и началось. Работа шла, одновременно Сергей продолжал заниматься своими любимыми делами, спортом. Вообще спорт в юности значил для него очень много. Этот спортивный задел до сих пор его кормит и поит. Необходимая в профессии выносливость выработалась. Теперь ему остается только форму поддерживать, что он и делает. С Аллой отношения были прекрасные, никогда не ссорились практически. Случались какие-то стычки по поводу того, что он приходил очень поздно домой, например, под утро. Но это было связано не с разгульным образом жизни, а с репетициями, с друзьями. Он же еще продолжал на танцах играть и петь. Что-то разучивали, потом до середины ночи пили румынское вино, а потом на ушах расходились по домам. Друзья есть друзья.

Тем временем Сергей утвердился в ансамбле, несколько песен пел, как солист, и начальник ансамбля написал официальное требование на него в военкомат – «Просим такого-то направить для прохождения военной службы в воинскую часть такую-то в качестве специалиста ансамбля песни и пляски».

Когда он получил повестку, пришел в военкомат, ему говорят: «Через две дороги казарма, иди в армию». И он пошел в армию. А Алла еще не знала, что его вызвали по повестке. Стать солдатом оказалось так легко, он просто переоделся. Выдали ему солдатскую форму казахстанского образца – гимнастерка с коротким рукавом, панамка, брюки, ботинки. И все. Приписали, выделили койку, поставили на довольствие. И началась служба. Он пришел к командиру роты, младшему лейтенанту Мазу, почти своему ровеснику, и говорит: «Слушай, мне надо пойти с женой попрощаться, она же ничего не знает». «Во-первых, не слушай, а разрешите обратиться», – поправил командир Сергея. Тот тут же исправился. «Старики тебе все расскажут, как и что». «Но мне надо домой сходить, кое-то взять». «Ну, иди». Такие были интересные отношения. Сергей пошел к старшине роты Сафиуллину. «Вот командир роты сказал выписать мне увольнительную». «Как, в первый день армии?» «Да я здесь живу рядом». «А, тогда хорошо». Раз здесь, значит, свой. Сергей такой гордый пошел домой, в новенькой форме, в ботиночках, в панамке. Он чувствовал себя совершенно взрослым человеком. Шел и первый раз в жизни козырял встречным военным. Играл в солдатиков. Ему навстречу идут офицеры, он отдает честь, они ему тоже. Так все здорово, красиво. На подходах к дому военный патруль его остановил. Сергей с гордостью достал увольнительную. Они прочитали. «Куда направляетесь, рядовой Захаров?» «Домой, попрощаться с семьей». «Счастливой службы».

«Звоню в дверь, открывает улыбающаяся жена, смотрит на меня, и тут улыбка сползает с ее лица, –рассказывает Сергей. – Глаза мгновенно грустнеют, и она в слезы. Меня же наголо подстригли, у меня до этого волосы длинные кудрявые были, а стал неузнаваемым, уши торчат, лицо юное-юное, как у ребенка. Алла вовсю рыдает, я ничего не могу сделать. А она, видимо, поняла, что теперь в одиночестве остается. Как-то я все же ее утешил. «Я здесь рядом, будем часто видеться, ты будешь приходить ко мне на свидания», – успокаивал я Аллу. Я взял все, что мне нужно – радиоприемник, еще какие-то вещи, и вернулся в часть. Было часов девять вечера.

Началась служба. Одеться надо было за сорок пять секунд, пока спичка горит. Пресловутой дедовщины в армии я не наблюдал. Это было само собой разумеющееся – выправлять пацанов нерадивых или ленивых. Старики заставляли все за них делать. Стирать им форму, приносить ужин. Молодежь в столовой в первую очередь накладывала еду старикам, потом уже, что осталось – себе. Исполнялся ритуал: первым еду раздавали старикам, а потом уже старики из своих тарелок подкармливали молодежь, делили масло, хлебную пайку. Всю ночь на тумбочке мог новобранец простоять, или даже по шее получить, если что-то не выполнил. Люди же разные приходят в армию. Есть лентяи, отлынивающие от работы. Есть просто недотепы, которые не понимают, что к чему. Как-то разделяли их. Ленивых учили, недотеп заставляли. Раз кому-то доставалось, значит, за дело. Просто так ничего не бывает. Мне от стариков не доставалось. Я все выполнял, поскольку был трудолюбивый, вдумчивый, вникающий во все. Всю работу выполнял на первых порах – и туалеты мыл, и картошку чистил, и на строевую подготовку ходил, как положено. Я не знаю современную армию, какие там порядки. А в наше время, я считаю, армия в 18 лет была необходима, как хорошая школа. У многих подростков тогда не было выбора: или иди в армию, или в тюрьму. Службу в армии я до сих пор вспоминаю с благодарностью».

Продолжение читайте в книге.

 

 

http://szakharov.ru/archives/4053

Глава четвёртая
kniga
НА РАСПУТЬЕ (глава из книги Елены Ерофеевой-Литвинской «Сергей Захаров», М., Вест-Консалтинг, 2009)
«Человек есть там, где он есть. Сложилось так, как сложилось…» Сергей Захаров

Когда Захаров одержал победу на конкурсе певцов военного округа, ему посоветовали ехать учиться в столицу. Среди его подчиненных – а Сергей ко второму году службы стал ротным старшиной – были два москвича. И они помогли ему, дав адрес своего московского друга, к которому он смог бы обратиться.
После приказа о досрочной демобилизации он прилетел в Москву военным самолетом, совершенно никого и ничего не зная, просто «на деревню к дедушке». Москва на него сразу обрушилась – на любого приезжего из провинции она производит впечатление подавляющее. Без конца спрашивал водителя автобуса, как ехать, куда пересаживаться. Добрался в два часа ночи в гостиницу на ВДНХ, устроился в восьмиместный номер.
Наутро нашел этого паренька, благо у него был телефон. Первый день прошел совершенно бестолково. Сергей проплутал по городу полдня, и наконец, они встретились на Кузнецком мосту. Новый знакомый показался ему верхом столичной элегантности – в хорошем костюме, и зонтик у него с кнопкой. А Сергей в военной форме, правда, сапоги отец ему дал хромовые, по тем временам это был шик.
– В гостиницу больше не возвращайся, – сказал Сергею московский друг. – У меня есть пустая квартира, где ты будешь жить. Подберем тебе какую-нибудь одежду, и поезжай в Гнесинское училище, дорогу я тебе покажу.
На следующий день он приехал к Сергею, во что-то его переодел – на одежду тогда не обращали внимания, и друзья отправились в училище. Оказалось, что приехали рано, экзамены еще не начались. Сергею предложили до начала экзаменов походить на подготовительные курсы. Видимо, хотели сперва присмотреться к будущим кандидатам – с кем стоит связываться, а с кем – нет, понять, кто есть кто и заранее распределить студентов между педагогами. Тогда все было бесплатным – и обучение, и подготовительные курсы.
Сергей целую неделю жил в этой пустой квартире, она была очень далеко, где-то в Солнечногорске, и каждое утро ездил на занятия в училище. Кроме романса и песни, он еще выучил несколько сонетов Шекспира......

Е.Ерофеева-Литвинская «СЕРГЕЙ ЗАХАРОВ» глава 4 «На распутье»

Глава пятая
ПОЕДЕМ В ЛЕНИНГРАД?
(глава из книги Елены Ерофеевой-Литвинской «Сергей Захаров», М., Вест-Консалтинг, 2009)
«Первое впечатление от Ленинграда поразило меня на всю жизнь. Город меня просто потряс
своей красотой. Больше такого восторга я не испытывал никогда». Сергей Захаров

1455140_674768192636632_8282541005451221555_n

… Бесконечно тянулись рельсы, за окном проносились нескончаемые таежные пейзажи, и так же бесконечно, как эти монотонные рельсы и однообразные пейзажи, тянулась зима. Быстрее бы закончились эти гастроли. Сменяли друг друга закрытые военные городки, какие-то Богом забытые сибирские уголки, грязные, совершенно неприспособленные для проживания цирковые гостиницы, которые гостиницами назвать язык не поворачивался. Но все это не страшно, тем более в молодости, когда бытовых удобств или неудобств попросту не замечаешь. Не в них суть. А вот сознание того, что тебя обманули, заткнули тобой дыру в гастрольном расписании, использовали в своих интересах, не давало покоя.
Похоже, что он попал в самые настоящие тиски. Денег не платили, не считая жалких суточных – помните, два шестьдесят, уходивших на еду, зарплата светила только по прибытии в Москву. Не убежать, не вырваться. Крепостное право, фактически. Такого он совершенно не ожидал.
Казалось бы, стать солистом знаменитого оркестра под руководством самого Леонида Утесова – это же великое счастье и необыкновенное везение! Сердце так и прыгало от радости, когда он получил приглашение прийти на базу утесовского оркестра на Ленинградском проспекте. Сейчас он увидит перед собой целую эпоху и легенду! «Все эти академии – блажь. Или у тебя «есть», или у тебя «нет». А у тебя – «есть»!». Он был отличным психологом, понимал, что отказать ему невозможно. И я не отказал: о дружбе с такой величиной можно было только мечтать. Солист государственного оркестра под управлением Утесова! Только что человек из армии вернулся... С ума можно было сойти. Я подумал: «Раз сам Утесов так говорит, значит, так оно и есть!». И забросил учебу…».Дрожа от волнения, Сергей переступил порог кабинета маэстро.
Легенда советской эстрады имела облик пожилого, расплывшегося, обрюзгшего человека с маленькими и, как мне показалось, недобрыми глазками.
– Бросай училище, бросай ресторан, – сказал он Сергею. – Переходи к нам солистом, мы тебе сошьем шикарные костюмы, будем платить тебе восемь рублей, а не шесть, как в ресторане. Я сделаю из тебя второго Утесова. Идешь солистом ко мне в оркестр – и на гастроли. Все остальное я обеспечу.
– Что – все? – переспросил Сергей.
– Московская прописка, квартира будет. А пока – на гастроли.
– Но я еще учусь, Леонид Осипович, как быть с учебой?
– Посмотри на меня, – ответил ему Утесов. – Я никогда и нигде не учился и стал народным артистом Советского Союза, кумиром поколений. Меня знает вся страна. Учеба – не главное. Главное – сцена. Она все сделает. – И добавил: «Все эти академии – блажь. Или у тебя «есть», или у тебя «нет». А у тебя – «есть»!».
Леонид Осипович был отличным психологом, понимал, что отказать ему невозможно. И Сергей не отказал: о дружбе с такой величиной можно было только мечтать. Солист государственного оркестра под управлением Утесова! Только что человек из армии вернулся... С ума можно было сойти. Он подумал: «Раз сам Утесов так говорит, значит, так оно и есть!». И забросил учебу…

Е.Ерофеева-Литвинская. Книга «СЕРГЕЙ ЗАХАРОВ». Глава 5 «Поедем в Ленинград?»

1888540_460713040695641_860855402_n (1)

ГЛАВА ШЕСТАЯ
«Человек воспитанный, образованный, лишен риска
считать себя выдающимся, потому что понимает:
есть люди гораздо более талантливые, чем он»
Сергей Захаров

ВЗЛЕТ
В Ленинградском мюзик-холле Сергей сразу же
стал ведущим солистом. Сначала они с цыганским
певцом Валентином Баглаенко по очереди заканчивали
программу. Вскоре сложилось так, что Баглаенко
завершал первое отделение, а Сергей стал безраздельно
выступать в финале спектакля. Он начал зарабатывать
сумасшедшие по тем временам деньги — двести
пятьдесят рублей в месяц.
Сергей Захаров пользовался потрясающе мощным
успехом. Публика была необыкновенно щедра
на аплодисменты. Уйти со сцены после окончания
концерта было крайне трудно. Публика не отпускала
полюбившегося певца. А что творилось в его родном
городе Николаеве, куда Сергей приехал с мюзик-холлом!
Артистов встречали с хлебом-солью и оркестром,
ему аплодировал весь город, включая друзей детства,
а также тренеров и игроков его футбольной команды.
Все пришли к выводу, что игра на футбольном
поле получалась у Сергея хорошо, а игра на сцене
— еще лучше. Алла прилетала к нему на гастроли
в другие города, они практически не расставались.
во время прилетов-отлетов дочку Наташу отправляли
во Владимир к бабушке. Началась такая артистически-
семейная жизнь на колесах.
Основной задачей Сергея в мюзик-холле было
влиться в коллектив солистов. Поначалу он их воспринимал,
как любой другой зритель — в образе недосягаемых
звезд. Мюзик-холльный спектакль по тем
временам представлял из себя действо, которое больше
нигде увидеть было невозможно. То, что происходило
на сцене, можно было создать только средства-
ми кино. Это было удивительно. Сергей долгое время
не мог переключиться на солистов как на обычных
ребят, его коллег. В этом заключалась большая трудность.
Он их очень стеснялся. Для него это была неведомая
профессия. Он себя чувствовал новичком, хотя
всегда был о себе неплохого мнения и ставил перед
собой высокие планки. Другое дело, что он совершен-
но точно знал, что его возможности еще не развиты,
полностью не реализованы.
Чем с артистами занимался Илья Яковлевич
Рахлин? Он был замечательным режиссером и пре-
красным организатором. Для актеров он находил
очень точные слова, для того чтобы повести за собой
в нужном направлении и повести не диктатом, а
убеждением. Поскольку Илья Яковлевич обладал
большим опытом — и режиссерским, и актерским, он
знал, что с актерами, да еще с такими молодыми и
трудными, нужно разговаривать совершенно другим
языком. Надо убедить актера таким образом, чтобы
тот подумал, что он сам пришел к такому решению,
что он играет, поет и танцует самостоятельно, а не по
указке режиссера. Театрального образования у Сергея
не имелось, а некоторая молодежная фанаберия при-
сутствовала. И если театральный актер с первых
шагов на сцене привык безоговорочно подчиняться
режиссеру и воспринимал режиссерский диктат как
данность, которая не обсуждается, то Сергей к такому
привык. Считал сам себя головой. И в этом смысле
Илья Яковлевич был великолепным мастером внушения.
Все, что Сергей делал, он был в полной уверенности,
что это его собственные находки. Всегда,
после того как он долго шел к правильному, с его точки
зрения, поведению на сцене, Илья Яковлевич говорил:
«Вот молодец! Ты это нашел! Запомни этот со-
стояние. Вот это было хорошо». Сергея распирало от
гордости — сам нашел! Теперь-то он понимает, что к
этому состоянию режиссер его подводил исподволь.
Из бесформенного куска глины Рахлин формировал
поющего актера, и в профессиональном, и в личностном
смысле. Конечно, он мог все. На гастролях была
жизнь довольно веселая, что греха таить, коллектив
молодой. И даже в этих обстоятельствах Илья Яковлевич
находил слова, чтобы вовремя остановить чело-
века, дать задуматься. «Тебе предстоит такая трудная
работа, а ты...» — говорил он.
Трудовой день в мюзик-холле начинался в десять
утра и заканчивался с концом спектакля в десять
вечера. После репетиций артисты успевали слегка по-
обедать, и все. Они фактически жили в театре. Так
что роль Рахлина не только в жизни Сергея, а и в
судьбе многих других актеров огромна. Для некоторых
было крайне важно, чтобы руководили каждым
их шагом. Как только Илья Яковлевич перестал активно
работать, такие люди потеряли профессию.
«Мое появление на эстраде многие расценивали
как подражание Муслиму Магомаеву, — говорит Сер-
гей. — Но я думаю, что это нормальное явление. Вначале
молодой артист неизбежно кому-то подражает, и
лучше — если мастеру. Так же в литературе, да где угодно.
На не удобренной почве ничего не растет. Я начинал,
когда звезда Магомаева блистала, когда он был в самом
зените славы. Он казался мне недосягаемой вершиной.
Это повлияло на мое представление о том, каким дол-
жен быть певец. Мы с ним были похожи еще и потому,
что вышли из одной оперно-камерной школы, манера
звукоизвлечения была одинаковой. И этого не избе-
жать. Очень важно, чтобы в искусстве был учитель.
Магомаев же в свою очередь когда-то подражал итальянским
мастерам бельканто. Все идет поэтапно. Важно
взять главное, развить его и добиться того, чтобы
подражали уже тебе. Муслима Магометовича я считаю
одним из моих учителей, прекрасным музыкантом.
Я познакомился с ним в Киеве на выездном Пленуме Со-
юза композиторов. В концерте я исполнял песню Оскара
Фельцмана «Любовь» и вдруг увидел, что в противоположной
кулисе стоит Магомаев. От безумного волнения
я почему-то перешел на азербайджанские фиоритуры
в припеве. Потом Магомаев меня спрашивал, где я
учился азербайджанскому пению. Он очень добрый чело-
век. Правда, последние годы он замкнулся, но каждый человек
имеет на это право.
Через всю мою жизнь прошел свет Георга Отса, —
продолжает Сергей. — Он был настолько необычный,
настолько неординарный, настолько нешаблонный! В
этом человеке ощущалась порода и какая-то необыкно-
венность. В нем чувствовался огромный культурный по-
тенциал, гуманная направленность и точное попадание
в образ. Мера таланта певца, на мой взгляд, заключена
в тембре его голоса. У Отса был необыкновенно благо-
родный тембр и благородная манера сценического пове-
дения. Для зрителей на протяжении всей своей жизни
он оставался Мистером Икс, таинственным, неразга-
данным до конца, закрытым и необыкновенно притяга-
тельным. Ему удалось создать ореол романтического
героя, который он нес столько лет. Умер он совершенно
неожиданно. Только очень близкие друзья знали, что он
серьезно болен. И по сию пору никто его не заменил.
Это невозможно. Такие артисты рождаются раз в
столетие, и даже не в столетие, а просто один раз. Об-
раз, который вошел в меня в возрасте пяти лет, когда
я увидел фильм «Принцесса цирка», так и остался со
мной на всю жизнь. В своем творчестве я все время
стремлюсь к высоким идеалам, на что меня сподвигнул
Отс самим своим присутствием на этой земле. Отс
привил мне идею служения благородству, гуманности и
совершенству человеческой личности. По мере своих воз-
можностей я стараюсь быть на сцене романтическим
героем. Героем, который воспевает прекрасные, добрые
взаимоотношения между людьми — любовь, дружбу, и
все то лучшее, что есть в человеке. Для этого, на мой
взгляд, и предназначена сцена. Потому что зритель, при-
ходящий в зал, хочет, чтобы после концерта он стал не-
множечко лучше, стал более восторженно относиться
к жизни. И если мне это удается, я счастлив, другой на-
грады мне не нужно. Этим я и живу на сцене...»
Сергей познакомился с Георгом Карловичем,
будучи студентом Гнесинки. Они встречались на выступлениях
в зале Чайковского, в Колонном зале.
Георг Карлович всегда здоровался с молодым певцом за
руку, очень душевно с ним общался, говорил, что ему
нравится то, что делает Сергей. С тех пор все
творчество Сергея Захарова прошло под знаком его
благословения. Он был само воплощение благород-
ства. Сергей не пропускал ни одного его концерта,
впитывал то состояние высокого духа, которое он распространял
вокруг себя. Хотелось быть к нему ближе,
хотелось быть лучше. Все творчество Захарова — и
подбор репертуара, и его воплощение на сцене, и его
собственный образ — всегда подтягивалось к тому,
что заложил Георг Карлович, к тому образу, который
он перенес из жизни на сцену. На взгляд Сергея, ничего
более ценного с точки зрения культуры и стиля
на эстрадной сцене не было создано.
Ему посчастливилось в начале своего творческо-
го пути петь с Георгом Карловичем в одних концертных
программах. Он дал Сергею несколько незабыва-
емых советов. Как-то в разговоре с ним Сергей восхи-
тился отточенностью и завершенностью каждой его
музыкальной фразы. И он сказал: «У меня есть един-
ственный критик, которому я доверяю безоговороч-
но. Это — мой магнитофон. Перед ним не надо выпен-
дриваться. Он тебе абсолютно честно скажет, чего ты
стоишь. Если ты хочешь совершенствоваться, держи
при себе магнитофон. Спой, запиши, послушай. Ты
все услышишь сам и сам для себя сделаешь выводы».
Он сравнивал инструментарий певца с хозяйкой на
кухне. Она знает, где у нее что лежит, где нож, где половник,
где доска разделочная. Это техника. К творчеству
это не имеет отношения, говорил он. Научить
петь можно любого человека. Для этого и существуют
педагоги. Но научить творить — невозможно. Это
или есть, или нет.
Певцы вообще-то народ мнительный. Даже если
все нормально, они порой говорят: «Что-то сегодня
першит в горле». И Георг Карлович тоже так говорил,
а Сергей уверял его, что все в порядке. «Ну, это мастерство.
Надо научиться обманывать слушателей», —
поведал он Сергею. — «Как же так?» — «Любой свой
недостаток надо уметь превращать в достоинство. Ту
же хрипотцу, если от нее никуда не деться. Можно
обыграть, как изобразительный прием». А еще Отс го-
ворил: «Зрителю наплевать, болит у тебя живот или
нет. Он пришел тебя слушать. Выходи и пой. А не мо-
жешь — тогда выноси транспарант — «У меня болит
живот!» И каждый раз благодаря Георгу Карловичу
Сергей старался спеть лучше чем вчера, будь то Кремлевский
Дворец Съездов или клуб ЖЭКа. Выступая в
Таллине после его смерти, он целое отделение концерта
пел только репертуар Отса — так он почтил па-
мять этого удивительного певца и человека.
«В исполнении Георга Отса часто звучала совершенно
потрясающая «Вечерняя песня» Соловьева-Седо-
го, я всегда мечтал ее спеть, — говорит Сергей. — И ко-
нечно, став певцом, прежде всего выучил эту песню. И
подспудно, душой, стремился в Ленинград. Эта песня —
дань великому городу и великому певцу, который привил
мне любовь к Ленинграду. Кстати говоря, один из
первых композиторов, с которым я познакомился в
сознательном возрасте, был Василий Павлович
Соловьев-Седой. Помню, как я впервые пришел к нему
домой, какой он был добрый, теплый дядечка. Он
никогда не был дедушкой, он был именно дядечка. Мы
сразу же сели за рояль, я стал петь. Веселый был чело-
век, и конечно, из-под его пера выходили такие замеча-
тельные, добрые песни.
Приехав в Ленинград, я познакомился и с компози-
тором Георгием Портновым. Его песня «Волны» из кинофильма
«Старые стены», которую я записал, стала
неожиданно для меня шлягером. Ее все запели, и она сразу
добавила популярности и мне, и городу, и ленинградской
эстраде.
Была весна, май месяц, все цвело, я, как всегда,
влюбленный и восторженный, бродил по Ленинграду и
напевал песни о любви. В этот момент Оскар Фельцман
позвонил мне из Москвы и сказал: «Сергей, у меня
для тебя есть песня на стихи Расула Гамзатова «Любовь".
Я ответил: «Это то, что нужно». И песня зазвучала.
С ней произошло еще большее чудо, чем с песней
Портнова «Волны». Несмотря на то, что «Любовь» —
песня раздумчивая, и Гамзатов — поэт серьезный, ее
стали петь.
В Москве у Фельцмана в композиторском доме на
улице Огарева я дневал и ночевал. В этом доме жил и Аркадий
Островский, и Серафим Туликов, и другие композиторы
золотой поры советской песни. Его жена Евгения
Петровна была непременным слушателем и критиком.
За его роялем в дальней комнате мы разучивали новые
песни. А первое исполнение песни, как правило, проходило
в Колонном зале Дома Союзов. Оскар Борисович
очень интересный человек. Работа с ним осталась в па-
мяти. Он всегда обладал невероятным чутьем на перво-
го исполнителя. Поэтому многие его песни стали очень
популярными. Как он сам поет свои песни — это беда. Да
еще и шепелявит: «Послусай, послусай, вот это не так».
Он замечательный организатор. Помимо великолепного
мелодического дара он обладает способностями адми-
нистратора и продюсера своих песен».
Первое знакомство Сергея Захарова с музыкальной
общественностью Москвы состоялось в
концертном зале Дома композиторов. Там прошло
его боевое крещение в сопровождении Давида Ашкенази.
Они с ним репетировали часа два, не больше.
А вечером Сергей уже пел без единой ошибки.
Он много рассказывал, общался с публикой, шутил.
Все было настолько удачно и точно, что зал постоянно
аплодировал. Этим действом руководил Микаэл
Таривердиев. Ему выступление Захарова страшно не
понравилось. Он ему сказал: «Ну что же ты орешь?» —
«Я не ору, я пою». — «Нет, надо не так, надо рассказывать,
— вкрадчиво произнес он. — А ты голос показываешь".
— «Вы знаете, петь голосом — это вообще-
то традиция, свойственная русскому народу, — отве-
тил Сергей. — Если вы вспомните русское застолье,
то там особых рассказчиков вы не найдете». Это вы-
звало большой ажиотаж в зале, поддержавшем певца,
потому что многие композиторы старой закалки
были с Таривердиевым в конфронтации. Так
Таривердиев и продолжил в своем творчестве
миссию рассказчика, а Захаров пошел своим путем,
состоявшись, как голосовой певец. Ни одной своей
песни он ему не дал. Правда, в свое время вызвал на
пробы, когда озвучивался фильм «Семнадцать
мгновений весны». Сергей признавался, что он был
даже счастлив, что не прошел по конкурсу, потому
что спеть так, как это сделал Иосиф Давыдович
Кобзон, не смог бы никто. К тому времени Кобзон
уже обладал богатым жизненным опытом и авторитетом.
У Сергея же опыта не было никакого — армия,
учеба и все. Режиссер Татьяна Лиознова его
прослушала и сказала, что у него большое будущее,
все замечательно и прекрасно, но для исполнения
этой песни ему не хватает жизненного опыта — это
ее слова.
Как земля по представлениям древних стояла на
трех китах, так и популярность Сергея Захарова устоялась
на трех песнях. Третьей песней, очень популярной,
которую до сих пор помнят и обязательно просят
исполнить в концертах, стала песня незабвенного Ев-
гения Мартынова на стихи Ильи Резника «Яблони в
цвету». Евгений сам пришел к Сергею в Театр эстрады,
где тот выступал в сборном концерте, и сказал,
что у него есть песня, написанная специально для Сер-
гея. Мартынова никто тогда не знал. Песню еще не
принял худсовет. Евгений настолько чудесно сам пел,
что не влюбиться в его песни было невозможно. Тогда
сложилась такая ситуация, что на худсовет на радио
для тех, кто не был членом Союза композиторов — а
Мартынов им не был — нужно было прийти с исполнителем
песни. В комнате для заседаний собралось человек
двадцать пять. Под аккомпанемент Евгения
Сергей исполнил для них новую песню. Всем понравилось.
Решили, что песня хорошая, надо ее записать на
радио. Под руководством Чермена Владимировича Касаева,
редактора радио и телевидения, Захаров записал
эту песню и уехал с мюзик-холлом на гастроли. Вообще
Касаев очень многих исполнителей вывел на
большую сцену, многим помог. Первое, что Сергей ус-
лышал на гастролях, включив утром в номере радио,
была песня «Яблони в цвету» в его исполнении. Чермен
сразу понял, что это будет шлягер, и во все музыкальные
редакции ее определил. Вечером на концерте
зрители уже кричали Захарову: «Яблони в цвету!». Настолько
яркая получилась песня.
«Заметный след в моем творчестве и в жизни оставил
Арно Ильич Бабаджанян, — говорит Сергей. —
Это целая эпоха. Никто из современных композиторов
и мечтать не может о том количестве замечательных
песен на стихи замечательных поэтов, которые создал
Бабаджанян. Я был очень увлечен его песнями, и хотя с
ними тогда блистал Муслим Магомаев, все же несколько
песен Бабаджаняна досталось и мне. Бабаджанян
после Муслима никого за исполнителя не держал. У него
был один-единственный певец — Муслим Магометович.
Одну и ту же песню он давал многим исполнителям,
а потом выбирал, у кого лучше получилось. Он уделял
мне много внимания.
Еще я очень дружил с Юрием Александровичем Гуляевым.
Он был одним из самых красивых во всех
отношениях людей, которых когда-либо рождала земля.
С ним мы вместе гастролировали, неоднократно
выступали на фестивале «Крымские зори» в Ялте. Он
меня очень ругал, особенно после того как побывал на
моем сольном концерте и увидел мои молодежные
выпендрежи. Гуляева с его классической манерой и
состоянием большой духовной наполненности я,
конечно же, разочаровал. Он сказал, что это все никуда
не годится и призвал меня задуматься. Мы жили в
гостинице «Ялта» в люксах напротив друг друга и
подолгу беседовали. Я тогда курил, он тоже не
переставал курить, несмотря на свою астму. Мы
часами простаивали на балконе и разговаривали. Он
очень много времени на меня тратил. Гуляев учил меня
не только петь, но и общаться с людьми. Сам он очень
здорово умел это делать. Наверное, наша дружба про-
должилась бы еще долго, но, к сожалению, Юрий Александрович
из Киевской оперы ушел в Большой театр,
стал продвигаться по партийной линии, и на этом все
кончилось. Поддержки Украины он лишился, а в Большом
выступал редко — пел в «Евгении Онегине», в «Се-
вильском цирюльнике». В Большом чужаков не любили и
не любят. Там процветали только свои, а Гуляев был в
полной стагнации. Его считали эстрадником. Последние
три-четыре года его жизни мы с ним практически
не виделись, потому что на гастроли он не ездил, из
телевизионной жизни исчез. Те уроки, которые он мне преподал,
я помню до сих пор. Я дружу с его сыном, которого
знаю с детства. Несмотря на свои физические недуги,
он защитил кандидатскую диссертацию, много
пишет об отце, организует концерты его памяти.
Ушедшие артисты живут только в памяти тех людей,
кто их знал. Сейчас выйди на улицу, спроси у тех,
кому меньше пятидесяти, кто такой Юрий Гуляев,
вряд ли кто-нибудь ответит. Не говоря уже о Георге
Отсе. Все лучшее, что было создано в Советском Союзе,
ушло вместе с империей...»
В те далекие годы он был просто счастлив.
Счастлив потому, что много пел, что с каждым днем
темп его жизни стремительно ускорялся. Все чаще
Сергею приходилось ночевать в поезде «Красная
Стрела» по пути из Ленинграда в Москву и обратно.
Он буквально разрывался между двумя городами. Его
день был загружен до предела. С утра — «распевки»,
занятия по музыкальной грамоте и сольфеджио;
днем — записи то на радио, то на телевидении, то на
грампластинки; потом — репетиции и разучивание
новых песен, а вечером — концерты и спектакли. Цветов
после выступлений ему дарили столько, что впору
было цветочный магазин открывать.
Если в начале своей карьеры он был готов петь
все подряд, потому что не очень-то волен был выбирать,
да и опыта не было — боялся попасть впросак, то
довольно быстро он понял: выбор репертуара — главное
в работе эстрадного певца. Песни он старался выбирать
такие, в которых говорилось о добрых, теплых
человеческих взаимоотношениях и считал необходимым
петь об этом как можно чаще.
«Знакомство с песней всегда начинается у меня со
стихотворной основы, — говорит Сергей. — Какую
смысловую нагрузку она несет? Заставит ли слушателя
задуматься?Я считаю, что в песне первый ход идет от
поэта. Ведь что такое песня? Это поэтический рассказ,
положенный на музыку. Пение в идеале должно быть
таким же естественным, как и человеческая речь. И
обязательно осмысленным. Потом уже я знакомлюсь с
музыкой. Музыка — кратчайший путь для поэтической
мысли к сердцу слушателя. Мне было чему радоваться —
со мной хотели работать крупнейшие композиторы,
настоящие мастера песни. Они с большой ответственностью
относились к текстам своих песен, к поэтическому
слову. А своей задачей я считал сохранение и выражение
мыслей композитора и поэта».
Между тем, громкая слава о молодом певце с
необыкновенным голосом и внешностью дошла до
Москвы. В мае 1974 года Рахлину позвонили из Министерства
культуры и сказали: «Илья Яковлевич, мы
решили вашего солиста Сергея Захарова послать на
«Золотой Орфей». Мы видели, как он работает. Нужно
срочно выучить песню Стайкова «Мария» и песню
Александры Пахмутовой ”Ты моя мелодия”». Всего
год проработал молодой певец в мюзик-холле, и такой
успех, такая удача! Сергею прислали ноты, он быстро
разучил песни с пианистом, и в июне поехал в
Болгарию. Знаменитая болгарская певица, любимица
публики Лили Иванова получила Гран при, она
шла вне конкурса, а Сергей Захаров, никому тогда не
известный певец из Советского Союза, завоевал первую
премию и горячие симпатии публики.
На «Золотом Орфее» Сергей исполнял две болгарские
песни. Одну из них, вследствие различных
организационных изменений, ему пришлось разучивать
в день концерта, а ее русский текст он получил за
час до выхода на сцену. Вот почему он исполнял эту
песню с записной книжечкой в руке. Ему удалось передать
настроение этой песни, так что ее автор, болгарский
композитор Димитр Вылчев, после конкурса
сказал, что награждению его песни способствовал
Сергей Захаров.
«Болгария мне показалась похожей на наш Кавказ
по своему гостеприимству, — рассказывал певец. — Болгары
почти все говорили по-русски. Болгария уже тогда
была продвинутой страной в смысле насыщения рынка.
Там можно было купить практически все — западные
товары, любые напитки, Кока-Колу, которую мы никогда
не пробовали, сигареты всевозможные. Замечательные
рестораны, великолепная кухня, шубы, дубленки
болгарские. Себе я купил дубленку на призовые деньги, а
жене привез шубу. Тогда очень много призовых денег ухо-
дило на угощение всей честной компании. Все, кто со
мной работал, собирались и шли в какой-нибудь ресторан
отметить победу. Я за всех платил. Широкая русская
душа. Деньги свалились с неба, надо их истратить,
чем мы успешно занимались. Мне помогала девушка, со-
провождающая с болгарской стороны. Весьма свободно-
го поведения, очень темпераментная особа. Мы все вре-
мя были вместе — в одном ресторане, в другом. Она
водила меня по магазинам, советовала, что и где на-
до купить. «Какой размер у вашей жены? Я вам все
подберу», — говорила она. И с ее подачи я накупил вся-
ких кофточек, сапог, туфель, босоножек, кучу италь-
янской косметики «Рира» и прочих вещей. Я вернулся до-
мой с двумя огромными баулами. Одежду из Болгарии
Алла носила года два, наверное. Она работала в мюзик-
холле осветителем, сидела на прожекторе и каждый
день меняла наряды, чем, естественно, вызывала
соответствующие эмоции у коллег. Весь мюзик-холл, все девчонки
ей завидовали. В России тогда ничего не было. Себе,
кроме дубленки, я купил клетчатую курточку, кожаный
пиджак, джинсы и туфли на платформе. Это был
последний крик моды, все за этим гонялись».
После победы на «Орфее» Министерство культуры
послало Захарова в Сопот. На конкурс в Польше
он приехал совершенно больной. Он рисковал вооб-
ще не выйти на сцену. Катар верхних дыхательных
путей, высокая температура. Петь в таком состоянии
весьма проблематично. Но отказаться от выступления
было нельзя. Как сказал сопровождающий из органов,
если бы Сергей вернулся домой без участия в
конкурсе, никто бы его не понял. Хоть умри, но пой.
Умирать, конечно, он не собирался, но как найти вы-
ход из положения? И тут он вспомнил, что захватил с
собой проверенное средство — пятизвездочный армянский
коньяк. Вещь во всех отношениях замечательная.
Вопрос в том, одобрит ли представитель ор-
ганов народный способ лечения простуды? Особист
оказался человеком компанейским и с удовольстви-
ем поддержал страждущего больного. Они весело и с
пользой провели вечер накануне первого конкурсного
тура. Утром Сергей отправился на репетицию, потом
в студию записывать пластинку, взяв с собой еще
одну бутылку коньяка. Отрепетировал, записал. Эта
пластинка хранится у него в архиве. Там в нем уже
было триста грамм коньяка. После этого оставалась
самая малость — продержаться до вечера. И он про-
держался! Голос каким-то чудесным образом зазву-
чал. С тех пор он испытывает искреннюю нежность к
армянскому народу, придумавшему такое чудо, кото-
рое помогло ему быстро поправиться и, как любили
тогда писать в газетах, высоко пронести знамя советской
ской эстрады.
Сергей привез с собой в Сопот три килограмма
кофе в зернах и литр «Столичной» водки на сувениры.
Кофе он подарил главному редактору Польского
телевидения, а водку — звукорежиссерам. Сказал им:
«Ребята, я совсем больной, что хотите делайте». Коньяк
плюс умение звукорежиссеров дали такой звук, что
ему присудили первую премию. Никто не догадался,
что он болен. На самой пластинке это незаметно.
Лучше всего прошла песня «Королева» Подэльского.
Вот в Сопоте Сергей не ожидал первой премии.
Подумал, ну хватит, в Болгарии победил, а здесь может
быть, третье место. Когда жюри объявило, что
первую премию получил Сергей Захаров, это было
для него неожиданностью. Он же все время с температурой,
на одном коньяке держался. После Сопота
он уехал прямо в Вильнюс на гастроли мюзик-холла.
И в первый же вечер была трансляция Сопота по
Центральному телевидению. Вместе со всем коллек-
тивом он смотрел эту трансляцию, и все отмечали его
победу. А на следующий день о красавце-баритоне
заговорила вся страна.
После Сопота началось сумасшествие. Всеобщее
истеричное сумасшествие с несением его авто-
мобиля на руках, с огромными стадионами, которые
ломились от зрителей, с безумным количеством концертов,
в том числе правительственных, спектаклей
и съемок постоянных — «Голубой огонек», «Песни года".
Лучшие композиторы Советского Союза доверяли
ему исполнять свои новые песни. И тут же начали
появляться ругательные статьи. Потом он понял, откуда
растут ноги, потому что Утесов поклялся, что
ему отомстит.
В Сопоте была еще масса интересных моментов,
связанных с тем, что поляки всюду писали и говорили
на пресс-конференциях, что за много лет приехал
из Советского Союза певец, который по всем законам
соответствует европейскому уровню — по
внешнему виду, и по костюму, и по манере поведения
на сцене. Тогда наши позиции в соцстранах поколебались,
и победить по спущенной «сверху» разнарядке
стало невозможным. Сергей гордился тем, что жюри
единогласно присудило ему первую премию не по
политическим мотивам, а по мотивам искусства. Ему
очень помогла джазовая закваска в ресторане «Арбат",
работа с Кадырским. У него Сергей очень
многому научился. Прежде всего, свободному
общению с оркестром, взаимопониманию с дирижером.
Это все происходило на подсознательном уровне.
Он улавливал малейшее движение мелодии, малейшее
движение дирижерской палочки. Не глядя
друг на друга, дирижер и певец знали, что будут де-
лать в следующую секунду. Общий музыкальный
строй и какие-то акценты оркестра давали певцу возможность
импровизировать в заданном рисунке.
Польские музыканты очень хорошо относились к
Сергею, после выступления подходили, жали руку.
Режиссеры телевидения говорили, что он хорошо
двигается, свободно владеет публикой. То, что ему
прививал Рахлин и мюзик-холл, было передовым на
тот момент. Именно Рахлин помог Сергею стать настоящим
артистом. Сергей воспринял все его уроки
и правильно ими пользовался, значит, он шел
верным путем.
На представлениях мюзик-холла часто бывал
кинорежиссер Леонид Квинихидзе, который дружил
с Рахлиным. Он ходил, смотрел спектакли и ревю, и у
него родилась прекрасная идея — снять музыкальный фильм.

0_21336_6f95bbf1_L (1)

«Эта дорога —
российский большак,
Где по бокам — то ухаб, то овраг...»
Из репертуара Сергея Захарова
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
«Нетерпимость к бездарности и ограниченности,
которых не переносил на дух и этого не скрывал. Я
бешусь от человеческой тупости. Не переношу, когда
люди не понимают очевидных вещей. Может быть,
эта моя черта и давала повод говорить о звездной
болезни и высокомерии?»
Сергей Захаров
ОТ ТЮРЬМЫ ДА ОТ СУМЫ...
...В общей камере, похожей на казарму, с казен-
ными двухэтажными нарами, их было человек сорок.
Каждый со своей, оставленной за тюремными стена-
ми, жизнью, до которой теперь никому не было ника-
кого дела. Со своим прошлым, которое здесь, в этой
камере номер 116 ленинградских «Крестов», не име-
ло никакого значения, так же как и профессия, и со-
циальные ступени, на которые удалось подняться, и
много чего еще, слетевшее, как шелуха, как отжив-
шая свое листва, за ненадобностью. Здесь все было
просто и ясно, все равны, делить нечего. Каждый че-
ловек просматривался насквозь, и независимо от то-
го, кем он был раньше, приобретал свою новую цену
с первого шага по тюремному двору.
В тюрьме невозможно притворяться, скрыться
за внешней респектабельностью. Нельзя одеться в до-
рогие одежды, нацепить перстни, цепи и считать себя
выше других. Все приблизительно в одинаковом по-
ложении. Человека судят по его внутреннему содер-
жанию. Если он гнилой, то он гнилой везде, незави-
симо от того, где он находится.
В основном, здесь сидели достойные люди, на-
читанные и образованные. Сидели, конечно, и про-
фессиональные преступники, отбывавшие не пер-
вый срок, недюжинный интеллект которых, к сожа-
лению, зачастую был направлен на конфронтацию с
обществом. И все они, эти люди, были бывшими —
бывший врач, сделавший незаконный аборт, быв-
ший главный инженер, бывший директор завода, ко-
торый хотел выгоднее провернуть какую-то сделку
для своего же предприятия, бывшие мужья, разо-
бравшиеся с любовниками своих неверных жен,
бывший художник, осмелившийся без разрешения
взять свои работы в турпоездку за рубеж, бывший эс-
традный певец Сергей Захаров... Поклонницы по-
прежнему заваливали его письмами, почтальоны за-
мучились носить. Столько писем, наверное, не полу-
чал ни один заключенный, а особо самоотверженные
даже предлагали отсидеть срок вместо него. И отси-
дели бы, если бы можно было (есть, есть все-таки
женщины в русских селеньях!), чтобы спасти своего
бывшего кумира.
Неужели он стал бывшим? Как-то не верилось.
Как-то не хотелось в это верить. За рубежом его назы-
вали советским Хампердинком и приглашали в Голли-
вуд, а на родине — упекли в тюрягу? В двадцать семь
лет, на пике всего того, что именуют славой, на гребне
успеха, в разгар массовой шумихи и обожания — быв-
ший?
Да, кто-то явно рассчитывал на это, ведь теперь,
имея судимость, на его дальнейшей артистической
карьере можно было поставить жирный крест.
Да, кто-то имел в отношении него именно такие
планы, ведь здесь, в камере, за время отсидки он не
взял ни одной ноты. Работал вместе со всеми на кар-
тонажной фабрике, и курил, и шутил, и чифирил, и
выходил на прогулки. Он был молод, и адаптация
прошла очень быстро. И все же он числился на осо-
бом положении, а именно — за ним приказано было
строго следить от звонка до звонка, чтобы никаких
послаблений.
Пробыв полгода в «Крестах», пока шло след-
ствие, он после приговора за примерное поведение
оказался в Сланцах. Жил в рабочем общежитии, ра-
ботал на строительстве домов, мешал бетон и даже
прибрел полезную специальность — каменщик-бетон-
щик третьего разряда, кто знает, вдруг пригодится? В
Сланцах стоит дом, который он строил. Но там было
просто невыносимо. Зековское общежитие, алко-
голь, бесконечное пьянство, драки. К тому же надо-
ело, что называется, в зоопарке слоном работать —
что ни день, то экскурсия, и все дети хотят увидеть
вон того высокого дядю, который раньше пел по те-
левизору, а теперь на стройке кирпичи кладет, потому
что не надо плохо себя вести и гуманные советские
законы нарушать. Так сказать, появился новый экс-
курсионный маршрут. Ходили целыми школами. На-
род у нас жестокий. Каждому хотелось пнуть повер-
женного льва.
Намаявшись на «химии» от ненужной и раздра-
жающей «популярности», Сергей обратился в комен-
датуру с просьбой отправить его назад в «Кресты».
Иначе, пригрозил он, вот тебя, коменданта, возьму и
побью. Или уйду в тюрьму пешком, и вам же будет ху-
же. Его вернули обратно в камеру, подальше от посто-
ронних глаз и назидательных реплик, где он в тече-
ние трех месяцев и досидел срок, мастеря коробочки
для школьных мелков и направляя на путь истинный
малолетних преступников — поручили ему такую об-
щественную нагрузку.
Когда срок уже подходил к концу, он угодил на
десять дней в карцер — за самовольное вторжение в
служебное помещение, а именно — в библиотеку. У
одного из сокамерников вдруг оказались ключи от
этой библиотеки (уж не специально ли?). Утром во
время прогулки они рванули туда, и он стал звонить
домой Алле. За этим занятием его застукали и поса-
дили на хлеб и воду.
В шесть утра койка пристегивалась к стене и
опускалась в десять вечера. Спал на голых досках, без
всяких постельных принадлежностей, света не было,
если не считать узкой щелочки под потолком —
карцер есть карцер. Плевать, думал он, жизнь на этом
не заканчивается. И правильно думал.
А выпустили его на два дня раньше, тихо, неза-
метно, даже жена была не в курсе. Ей позвонили и по-
просили оставаться дома, чтобы принять известие от
мужа. Но доставили не известие, а его самого, в цело-
сти и сохранности. Посадили в машину, отвезли до-
мой и сдали с рук на руки жене под расписку, опаса-
ясь возможной толпы почитателей у тюремных ворот
и всяких там волнений, рукоплесканий, цветов и пла-
катов.
Да, кому-то он мешал. Очень мешал. Мешал на-
столько, что следствие по делу о тривиальной драке с
администратором мюзик-холла — подумаешь, два му-
жика съездили друг другу по морде и разошлись, с
кем не бывает — тянулось целых полгода. В нем за-
действовали колоссальные следовательские силы, а
занимался этой дракой, которая даже на «хулиганку»
не тянула, сам генеральный прокурор города Ленин-
града, более важных дел у него, очевидно, в тот пери-
од не было. Но, впрочем, он тоже человек подневоль-
ный...
Сколько же томов исписали, сколько бумаги по-
тратили, а ведь скандал выеденного яйца не стоил...
Его обвинили по статье 109-ой, часть 1-я — «прерыва-
ние служебной деятельности должностного лица».
Какую же деятельность должностного лица он умуд-
рился так неосмотрительно прервать, да еще с таки-
ми жуткими для себя последствиями? Уж точно, что
не творческую, явно, что не созидательную.
— Ты знаешь, что ты вчера натворил? Что тут на-
чалось? — сказал ему на следующий день после драки
директор мюзик-холла. — Такие письма пошли в об-
ком партии, такие письма, что теперь держись.
Прямо так сразу и пошли. Ночью, наверное, воз-
мущенные трудящиеся не спали или встали с утра по-
раньше, чтобы успеть гневное письмо отправить. На
самом деле все началось отнюдь не «тут» и не «вче-
ра». «Организованные» письма уже лежали в парт-
контроле (Захаров был членом партии) и — ни много
ни мало — в ЦК КПСС за две недели до случившегося
события. Вот, оказывается, куда следы вели, вот отку-
да за ниточки дергали. Механизм уже был запущен
сверху, оставалось только найти исполнителя — и он
быстро нашелся, придумать какой-нибудь повод, за
который можно зацепиться — и он скоро нарисовал-
ся, а там колесо и завертится, ох, как завертится, и об-
ратного хода уже не будет...
А он-то, наивный, недоумевал: чего это послед-
нее время администратор мюзик-холла Михаил Куд-
ряшов ни с того, ни с сего к нему прицепился? И под-
начивает, и провоцирует, и придирается. Все время за-
трагивает — и словесно, и физически. То не так, дру-
гое не эдак. Пристает к его жене, грязно улыбаясь и
явно на что-то намекая. По коридору нельзя пройти —
обязательно толкнет его плечом, мол, нечего тут раз-
гуливать в рабочее время.
Но это была только присказка, примерка-при-
кидка, а сказка впереди. Скандал разразился перед
концертом, где-то за полчаса до начала, когда он зашел
к тому самому администратору, чтобы взять пропуска
на представление для своих приглашенных друзей.
Спектакль мюзик-холла «Нет тебя прекрасней»
пользовался огромным успехом у зрителей. Достать на
него билеты было невозможно — люди ночами стояли
в очередях, тем более в предпраздничные дни —
приближалось 8 Марта.
— Вы опоздали, — надменно сказало ему должно-
стное лицо. — Мои артисты уже все на местах. Идите
отсюда, не мешайте.
Мои артисты. Кто он такой? Хозяин крепостно-
го театра. А тот добавил с нарочитой издевкой: — Я
вашим гостям пропуска не выпишу (хотя это входило
в его прямые обязанности). Еще посмотрим, как вы
будете работать.
А спрашивается, что тут смотреть? Это было
уже слишком. Чаша переполнилась. Отказать ему,
ведущему солисту коллектива? Перенести такое уни-
жение, да еще на глазах друзей, он не смог. Он и
раньше отличался вспыльчивостью. В детстве был
драчуном, то есть умел за себя постоять по-мужски,
остро реагировал на несправедливость, начитав-
шись Джека Лондона. Никому не давал спуску: ни на
футбольном поле, ни на танцах. И всегда ходил в си-
няках. Мог в кровь быть разбит, но пока не добьет
противника — не сдавался. Он же Телец по гороско-
пу. И завести его было несложно — достаточно про-
сто толкнуть. А тут так он просто завелся с пол-обо-
рота, вложив в удар всю накопившуюся обиду. Адми-
нистратор «улетел» в шкаф и тоже в долгу не остал-
ся. Конфликт произошел во Дворце культуры Ленсо-
вета, где выступал мюзик-холл, в присутствии адми-
нистратора Дворца Роднова. Драчунов быстро разня-
ли. Но после спектакля, поднявшись в буфет, они ре-
шили продолжить выяснять отношения на улице,
теперь уже с помощью друзей и с той, и с другой сто-
роны.
Конечно, он был не прав. Не стоило так сильно
горячиться и поддаваться на провокацию. Надо было
как-то сдержаться, может быть, как-то по-другому
уладить спорный вопрос. Драться нехорошо, понят-
ное дело. Это не вариант, не способ решения пробле-
мы, но его понесло, и все. Сколько же можно терпеть
издевательства? С годами стало трудно вывести его
из себя, он приобрел спокойствие и мудрость, а тогда
достаточно было чем-нибудь оскорбить его перед вы-
ходом на сцену, и он был уже на взводе...
На это, видно, и рассчитывали высокопостав-
ленные психологи. Они и дали команду: срочно заве-
сти уголовное дело на артиста Захарова. Мало того,
арестовать до окончания следствия, то есть признать
заведомо виновным. С любым каким-нибудь, к при-
меру, алкашом, затеявшим драку, возились бы очень
долго, разъясняли бы и уговаривали, с ним вел бы
увещевательные беседы участковый, потом родной
коллектив взял бы его на поруки, и так далее, но с
ним все было по-другому. Обычная драка — сколько
же их происходило и происходит ежедневно — превра-
тилась в дело государственного значения. Разве он
мог предположить, что вскоре ему придет повестка из
милиции, что его будут таскать на бесконечные до-
просы, что администратор неожиданно окажется в
больнице, где уже и палата была подготовлена, яко-
бы с тяжкими телесными повреждениями — это бок-
сер-перворазрядник-то! — а сам он сядет за решетку. И
это уже был не Джек Лондон, а гораздо хуже.
«Я закончил ваше дело так, как его надо было
закончить», — сказал ему тогда следователь. Ничего
себе, надо! И, самое главное, кому? Когда же он успел
нажить себе столько врагов? И каких? Следователь
только за голову хватался, бедняга. Нелегко ему при-
шлось, нелегко.
Впоследствии он стал воспринимать это собы-
тие, как некое романтическое приключение молодос-
ти, привет от невинно осужденного графа Монте-
Кристо, но тогда было не до романтики... Помимо
всего прочего, его, конечно, сразу же уволили с рабо-
ты. Аллу, работавшую в мюзик-холле осветителем,
тоже уволили и ославили на весь город. Как же в та-
ком случае должна была существовать его семья? Это
никого не интересовало. Но, к счастью, мир оказался
не без добрых людей. Директор Ленинградского теат-
ра эстрады взял Аллу к себе в качестве секретаря, хо-
тя секретарь у него уже был, придумав для нее какую-
то минимальную ставку.
Сергей ушел в себя, никого не хотел видеть, на-
чал выпивать. И однажды гаишники поймали его за
рулем в нетрезвом состоянии. Для человека, находя-
щегося под следствием, это уже было серьезным пра-
вонарушением. «Социальная опасность» стала весо-
мым доводом для заключения его под стражу. На сле-
дующее утро его арестовали и увезли в «Кресты». Там
он просидел три месяца. До суда.
Трагифарс разворачивался последовательно по
задуманному кем-то сценарию. На судебном процессе
подкупленные «свидетели» истерически кричали ему
в лицо: «Убийца! За что парня убил?» Да уж, актеры
из них никакие. Ведь «потерпевший» — тот еще «жи-
вой труп» — присутствовал здесь же, в зале, и выгля-
дел вполне здоровым.
В общем, объявили его злостным хулиганом, де-
боширом, чуть ли не разбойником с большой дороги,
неким чудовищем, в погоне за славой утратившим
моральный облик. «Баритон разбушевался!», писал
тогда «Крокодил», орган ЦК КПСС, за две недели до
приговора суда, а прессе, да еще такого уровня, пору-
чалось формировать общественное мнение — кого
казнить, кого обличить и каким образом призвать к
порядку некоторых не в меру зарвавшихся лауреатов.
Журналисты не пожалели самых ярких красок, что-
бы живописать, как именно он бил «несчастную жер-
тву своей ярости». Все точки над «и» были расставле-
ны: не достоин Сергей Захаров носить высокое зва-
ние советского артиста, и на сцене ему не место.
Ирония судьбы, да и только: через десять лет он
будет петь в престижном концерте по случаю Между-
народного женского дня 8 Марта, и не где-нибудь, а ...
в конференц-зале ЦК КПСС, куда приглашали только
избранных и только самых достойных! Что ж, чинов-
ники приходят и уходят, а артисты остаются; времена
меняются, лишь искусство вечно.
Все-таки судья, как ни странно, постаралась
смягчить наказание (видимо, она все поняла — жен-
щина все-таки) и вынесла приговор — год на «химии»,
а ведь требовали осудить его по всей строгости закона.
Государственный обвинитель просил ни много ни ма-
ло восемь лет тюрьмы, чтобы впредь неповадно было.
Чтобы все в Ленинграде, а главное, в Москве, видели,
как честен, суров и неподкупен первый секретарь
Ленинградского обкома Григорий Васильевич Романов
на своем боевом посту.
Надо было продемонстрировать всему советско-
му народу, как свято чтят в городе Ленина и Романо-
ва недавно принятую брежневскую Конституцию, са-
мую справедливую и самую гениальную, так что про-
цесс был в какой-то степени и показательным, а Сер-
гей — неким интересным экспонатом, подходящим
для отработки разного рода идей, в генерировании
которых Ленинград должен был идти впереди всех. И
то, он считает, что отделался малой кровью. Все мог-
ло бы быть намного хуже.
Поговаривали, что Леонид Ильич Брежнев хо-
тел бы видеть Романова своим преемником на посту
Генерального секретаря. Возможно, что так — Григо-
рий Васильевич был крепким хозяйственником, это-
го у него не отнять. Но почему-то не любил науку и
искусство. Не любил и не понимал. Некомпетент-
ность в идеологических вопросах и допущенные им
вследствие этого грубые просчеты обернулись против
него.
В каком-то смысле Григорий Васильевич был че-
ловеком-эпохой в истории Ленинграда. Что всплывает
в памяти при упоминании фамилии «Романов»? Анек-
доты типа: «В Ленинграде все как до революции —
Елисеев торгует, Мариинка танцует, Романов правит».
Обкомовское давление на творческую интеллиген-
цию. Переезд из-за этого давления лучших артистиче-
ских сил в Москву. (Так, Аркадий Райкин не выдержал
постоянного прессинга ленинградского начальства и
вместе со своим театром вынужден был перебраться в
столицу. Известный писатель Даниил Гранин уже в
перестроечные годы написал иронический роман, в
котором низкорослый областной вождь — все узнали
в главном герое Романова — от постоянного вранья
превращается просто в карлика). И знаменитый слух
о том, что на свадьбу дочери, якобы происходившую
в Таврическом дворце, Григорий Васильевич взял из
Эрмитажа царский сервиз, а тогдашний начальник
Управления КГБ, произнеся тост за здоровье моло-
дых, разбил по-гусарски об пол драгоценный бокал из
этого сервиза. Какие несправедливые обвинения на-
весили на Романова — в борьбе за власть все средства
были хороши. Слух абсолютно не соответствовал дей-
ствительности, хотя бы потому, что в Эрмитаже, по
свидетельству его директора Михаила Пиотровского,
нельзя собрать ни одного сервиза, с которым можно
сесть за стол. С тех пор Романов оказался, что назы-
вается, под колпаком. А подоплека этого слуха была
следующая: якобы его запустил генерал КГБ Олег Ка-
лугин, от обиды на первого секретаря обкома, воспре-
пятствовавшего его назначению на пост первого за-
местителя начальника Ленинградского Большого до-
ма. На самом деле свадьба проходила вовсе не в Тав-
рическом дворце, а на романовской даче в Осиновой
Роще и без всяких эрмитажных сервизов. Эта выду-
манная «свадебная история» с подачи Константина
Черненко стала достоянием всей страны и здорово
подпортила репутацию Романова. Но знавший истин-
ное положение дел Юрий Андропов почему-то не за-
ступился за хозяина Смольного, попросившего его
реабилитировать в глазах партийных вождей. В ко-
нечном итоге Романов, имевший большие шансы
стать следующим генсеком, проиграл подковерную
игру Михаилу Горбачеву, которого всячески поддер-
живал Андропов, и вынужден был покинуть полити-
ческую сцену. Он оказался в опале, и вскоре его от-
правили на пенсию.
В деле Захарова сошлось все — и служебное рве-
ние, и откровенное желание выслужиться, и борьба
за свои личные интересы, и корыстные соображения,
истолкованные, как глас народа, и зависть, и махро-
вая недоброжелательность к тому, кто слишком уж
выделяется из общей массы, что сродни своего рода
классовой ненависти. И ревность. Да-да, самая ба-
нальная ревность, с которой Григорий Васильевич,
несмотря на железную партийную закалку, никак не
мог совладать. Ищите женщину — старо, как мир, но
никуда от этого не деться, даже в стране развитого со-
циализма, где, как известно, секса нет и не может
быть по определению.
«Романов элементарно приревновал меня к другой
знаменитости Ленинграда, — рассказывает Сергей, —
певице Людмиле Сенчиной, к которой питал нежные
чувства (во всяком случае, он никогда этого не опровер-
гал). Откуда взялись эти слухи? Вроде на дачу к партий-
ной верхушке возили каких-то девочек из мюзик-холла.
Но Сенчина не того ранга артистка, чтобы ее под ви-
дом девочки вывозить на дачу. Наверное, Романов мог по
поводу Люды какую-то фразу обронить, а тогда каж-
дое слово первого секретаря ловилось, расшифровыва-
лось, интерпретировалось. Рассказывали, что если на
всевозможных ответственных концертах не было ее
фамилии, то сверху властная рука вписывала в сцена-
рий: «Сенчина!» Романов хотел, чтобы она, хотя бы
мысленно, принадлежала только ему, чтобы только
ему улыбалась и пела, и более никому.
Характер у Гоигория Васильевича был тяжелый,
завистливый, самовлюбленный до крайности. Холод-
ный, расчетливый, нелюдимый человек, к тому же не
без замашек самодура. Многим ленинградцам он запо-
мнился высокомерным барином. А вот внешность перво-
го секретаря, к несчастью, явно не соответствовала
державной фамилии — невзрачный, ничем не примеча-
тельный, маленький, щупленький.
На его взгляд, что-то слишком часто мы появля-
лись вдвоем, без конца у нас совместные выступления —
я пою первое отделение, Сенчина второе, или наоборот,
то на телевидении мы поем дуэтом, то на концерте ко
Дню милиции наши номера идут друг за другом, и за ку-
лисами мы любили как-то уж очень увлеченно пошу-
тить и подурачиться. Мы оба курносые и русопятые,
вот и подружились. К тому же земляки — я из Николае-
ва, Люда из Николаевской области. Да и на гастроли по-
чему-то поехали в одном купе СВ — агенты успели доне-
сти. Непорядок. Возмутительно. Убрать молодого со-
перника, чтобы не путался под ногами всесильного ле-
нинградского «персека» (по аналогии с генсеком, гулял в
народе такой термин), и дело с концом».
Конечно, это была творческая дружба, и не бо-
лее того. Позже Люде приписывали и роман с Иго-
рем Тальковым, с которым она тоже дружила, пела
дуэтом, ездила на гастроли, с энтузиазмом занима-
лась модным тогда оздоровительным бегом и похуде-
нием. Но как признавалась сама Людмила Петровна,
если у нее что-то с кем-то и было, то всегда серьезно
и с замужеством.
Кроме того, хозяев города и тогда, и после
раздражало то, что Захаров не любил подчиняться,
слыл непокорным и предложения побеседовать
после концерта за рюмкой чая отнюдь не считал для
себя лестными. Он человек не светский и не любит
бесцельного времяпрепровождения. «Тусовка» — это
ужасное слово, я его не люблю, — говорит Сергей. — Во-
первых, потому, что оно пришло все-таки из уголовного
мира, и поскольку я определяю жизнь в искусстве как
высокое понятие, то какое искусство — такие и
эпитеты, которые его определяют. Если «тусовкой»
все с удовольствием называют сообщество актеров или
художников, когда они собираются вместе, то я невысо-
кого мнения об этом сообществе. Более того, несколько
раз мне приходилось бывать на так называемых «тусов-
ках». Там в основном находятся («тусуются») «околои-
скусственные» люди — это люди, которые никогда в
жизни ничего не сделали, они только ходят поесть, по-
пить и поговорить. Я еще ни одного приличного творца
на тусовке не видел. Что касается «бомонда», то это
эквивалент слову «тусовка». Потому что, по всей види-
мости, у нас не из чего вырасти «бомонду» в высоком
смысле, у нас нет корней, у нас нет голубых кровей, у нас
нет воспитания, впитанного с молоком матери. Слово
«бомонд» в наших условиях неприменимо».
Никто был не вправе навязать ему что-либо, за-
коны своей жизни он устанавливал для себя сам. Ну,
не хотел он кланяться и идти ко двору ублажать пар-
тийных бонз, если они не были ему по-человечески
симпатичны. Дружеские отношения со сменившим
Романова на посту первого секретаря обкома Львом
Николаевичем Зайковым, которого Сергей считал по-
чти своим вторым отцом, а тот его — своим сыном,
были прежде всего человеческими, искренними, и о
них речь впереди. А вот дружба с властью как таковой
никогда его не привлекала. Не умел он заигрывать с
чинами и поддерживать «нужные» знакомства только
ради выгоды. Понятно, что и власть, в свою очередь, и
особенно питерская, его не жаловала. Попросил он
как-то в Петербурге для своего концерта Малый зал
филармонии — ему отказали, добавив, что Захаров —
не их профиль. Было такое, что и на День города не
позвали. К тому же наверняка срабатывал испорчен-
ный телефон, и это подливало масла в огонь. Скажи-
те, пожалуйста, какой независимый нашелся.
Когда в 1996 году Союз концертных деятелей
выдвинул Захарова на получение звания народного
артиста России, в Москве все прошло очень быстро.
Здесь его всегда принимали замечательно, на самом
высоком уровне, явно чувствуя, что петербургские ар-
тисты являются носителями той культуры, которой
Москва не всегда обладает. Президент Борис Никола-
евич Ельцин без проволочек подписал 9 марта Указ
за номером 366, приговаривая: «Ну, этого мы знаем».
А вот у тогдашнего мэра Санкт-Петербурга Анатолия
Собчака бумаги что-то застряли и пролежали почти
месяц. Потом все же пришел странный ответ, напи-
санный почему-то на салфетке (может быть, докумен-
ты просматривали в ресторане?): «У артиста либо есть
имя, либо...» Что бы это значило?
Бывало, отец частенько говаривал Сергею, что у
них на роду написано не искать особых заслуг у
власть имущих, просто работать, чтобы совесть была
спокойна. Он и не искал, и не заискивал, не расталки-
вал никого локтями, не лез из кожи вон, чтобы ока-
заться в первых рядах, чтобы власти свое благосклон-
ное внимание на него обратили. Ни тогда, ни потом,
не имел такой привычки. Ему это было неинтересно.
Лучше держаться подальше и от барского гнева, и от
барской любви. Так оно надежней. Он всегда стре-
мился к самодостаточности, избегал модных тусовок,
лишних движений и всяческих мельканий и старался
не идти на компромисс. Он избегал тиражирования
себя, потому что когда развеивается ореол тайны во-
круг артиста, он перестает быть интересен зрителю.
Все, чего он достиг в жизни, он добился благодаря
своей независимости. И чего не добился — тоже бла-
годаря ей. Независимости от власти, от конъюнктуры,
от обстоятельств, от сюиминутного спроса, от вкусов
большинства, от тех, кто делает погоду, от кого бы то
ни было. Не то чтобы он сознательно шел поперек и
не хотел ничего замечать, а просто — не мог посту-
питься принципами. Больше всего в людях ему пре-
тит беспринципность, когда ради сохранения своего
кресла они начинают вращаться, как флюгера — то в
одну сторону, то в другую, не задумываясь, меняют
свои лозунги на прямо противоположные и готовы
служить разным богам — в зависимости от ситуации.
В конце девяностых годов программа «Совер-
шенно секретно», работавшая по договору с ОРТ, за-
хотела снять фильм на совершенно определенную те-
му этого факта захаровской биографии. Причем, до-
статочно дико — прошло уже двадцать с лишним лет,
а они задумали буквально историю Монте-Кристо от-
снять, все не столь отдаленные места его тогдашнего
пребывания. Он отказался от этого предложения, ска-
зав: «Не занимайтесь ерундой. Снимайте то, что сейчас
происходит на улице. Это будет гораздо полезнее — по-
казать, как мы живем. Поинтересуйтесь этой темой,
например, у Георгия Жженова, который семнадцать
лет провел в заключении и который ни с одним жур-
налистом не поделился подробностями».
И возвращаясь к тому давнему делу, еще одна
деталь, причем немаловажная: имея огромную
власть, Григорий Васильевич Романов не был любим
в народе, а Захаров был очень популярен, и это его
тоже раздражало. Вот еще прекрасный принц на его
голову объявился. Наличие власти вовсе не гаранти-
ровало народной любви, и это озлобляло и вызывало
гнетущее чувство неполноценности. Сокрушить Заха-
рова, этого идола толпы, такой неласковой к нему са-
мому, раздавить этого выскочку с незаконченным об-
разованием было заманчиво. И Григорий Васильевич
воспользовался случаем.
А как не воспользоваться, если в такой тонкой и
уязвимой области, как искусство, в котором пристра-
стности много как нигде, все зависело от прихоти, а
то и произвола отдельных людей? Если любой на-
чальник, а тем паче большой, что хотел, то и воро-
тил? Если сама система разрешала и, более того, спо-
собствовала тому, что для утоления личных амбиций
и сведения личных счетов можно было ничтоже сум-
няшеся включить государственную машину, благо
кнопки находились прямо под рукой?
Это коснулось не только Сергея. Все ходили под
Богом, и любой власть предержащий мог или создать
судьбу, либо ее разрушить. Многие артисты, к сожа-
лению, испытали нечто подобное, но с Захаровым
обошлись особенно жестоко и несправедливо. Так по-
лучилось, что он стал первым и последним героем не-
весть почему развернувшейся кампании по борьбе со
звездной болезнью среди артистов. А была ли у него
она, эта самая пресловутая «звездная болезнь»? Или
это формулировка такая? Удобная отговорка, позво-
лявшая оправдать все произведенные в отношении
него действия? Воспитание, полученное им в семье,
исключало само понятие «звездности». Он читал хо-
рошие книги, у него были замечательные учителя, он
слушал выдающихся певцов, у него одна из самых бо-
гатых коллекций музыкальных записей, которой час-
то пользуется Петербургское радио. Сергей никогда
не капризничал, не требовал для себя каких-то осо-
бых условий и привилегий, как это сплошь и рядом
встречается у людей, внезапно ставших знамениты-
ми. И вообще отличался неприхотливостью. Точно
знал, где его ошибки.

419776_225193937574912_1834765478_n (1)
ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«Если честно, я не люблю ворошить прошлое.
Тем более, что это дела давно минувших дней,
и вряд ли но прошествии тридцати лет в них
можно найти что-то новое»
Сергей Захаров

ССЫЛКА

Все пришлось начинать с нуля, и даже не с нуля,
а с некой области отрицательных величин. С белого
листа, и даже не с чистого, а с уже подпорченного. Но
Сергей почему-то был уверен, что сможет все преодо-
леть, сможет подняться и вернуться на большую эст-
раду. Он не знал, откуда бралась в нем такая вера в се-
бя, но именно эта твердая вера и надежда на лучшее
не позволяла оглядываться назад. Вера в то, что он не
зря пришел в этот мир. Для чего-то это было нужно.
Он чувствовал себя в некотором роде непотопляе-
мым кораблем, поскольку его знания философии и
истории очень хорошо помогали ему преодолевать
потери и невзгоды. Он понимал и отдавал себе отчет
в том, что должен стараться максимально сохранить
то, что ему дано природой, что его не должно заде-
вать ни оскорбление, ни невнимание. Хотя действи-
тельное положение дел не давало никаких оснований
для оптимизма. Ведь тогда человек с судимостью не
имел практически никаких шансов вернуться на тот
социальный уровень, какой у него был до тюрьмы.

Он оказался в полном вакууме. Раньше у него бы-
ло огромное количество друзей. Но почему-то, когда с
ним случилось несчастье, все они куда-то испарились.
Наверное, им было страшно из-за него попасть в чер-
ный список неугодных. Но и от этих потерь была своя
польза. Стало ясно, кто, зачем и для чего с тобой. Уш-
ли те, кто стремился погреться в лучах чужой славы.
Никого не осталось, за исключением, может быть,
Ильи Резника, который продолжал иногда звонить,
как ни в чем не бывало. Большим молодцом оказалась
Алла. Хотя сомнения терзали, безденежье угнетало, а
будущее представлялось порой беспросветным, она не
сломалась, сохранила семью и во всем поддерживала
Сергея. Ей даже и мысль в голову не приходила, чтобы
оставить мужа. А вообще телефон замолчал. В доме
воцарилась звенящая тишина. И не только дома. Если
раньше, включив радио, обязательно можно было пой-
мать какую-нибудь песню в исполнении Сергея Заха-
рова, то теперь такой певец словно перестал существо-
вать. Весь тираж его пластинок был изъят из магази-
нов, а записи размагничены. Правда, кое-что удалось
сохранить благодаря редактору радио Марии Журавле-
вой и редактору Центрального телевидения Чермену
Касаеву, спрятавших часть записей от уничтожения. В
то время даже не думали о том, чтобы оставить себе
дубли записанных песен. Раз записано — значит, навсе-
гда. На магнитофонных катушках тех лет стоял гриф
«Вечное хранение». Но оказалось, что ничего вечного
не бывает. Слава Богу, хоть что-то уцелело.

Он вновь попал в зону повышенного внимания
публики, и внимания далеко не всегда доброжелатель-
ного. Около его дома постоянно дежурила толпа — че-
ловек сто пятьдесят-двести, ждавшая его появления
на улице. Слухи о нем ходили самые разные — то ли
швейцара в ресторане оскорбил, то ли вовсе офици-
анта убил, то ли занимался фарцовкой, то ли уважае-
мого директора крупного концертного зала послал
куда подальше...

Залы снова были переполнены, но зрителями,
приходившими на его концерты, чаще двигало празд-
ное любопытство, нежели любовь к искусству. Интерес-
но, в клетке его привезли на выступление или нет? К
его фамилии теперь неизменно добавлялся уточняю-
щий вопрос — «Это который сидел?». Сложилась своего
рода криминальная легенда. С одной стороны, это
очень мешало — ведь развеять предубеждения нелегко,
даже если ты знаешь, что морально чист и никаких пре-
ступлений против общества не совершал. С другой сто-
роны... Отрицательная реклама тоже работает, и работа-
ет успешно, в том смысле, что далеко бежит. Свою ком-
мерческую функцию она выполнила: до сих пор у нас
нет более полезной раскрутки, чем реклама отрицатель-
ная. Его иногда коллеги поздравляют: «У тебя такая рек-
лама!». Но лучше бы все-таки в жизни обойтись без нее.
Сейчас звезды придумывают всякие интриги вокруг се-
бя: ограбления, шантаж, рэкет, нападения на их
«Мерседесы». Окружают себя телохранителями — все,
чтобы повысить свою ценность в глазах обывателя...

А тогда он находился как бы в длительном
отпуске. У всех в памяти еще была жива разгромная
статья в журнале «Крокодил», после которой ему не
давали хода. Он даже хотел сняться в кино в роли
человека, попавшего в похожую ситуацию, но этого
не случилось — ни один режиссер не стал бы снимать
артиста, находящегося под запретом. В это же время
ульяновский ансамбль «Экспресс-Н», гастролируя на
Кавказе, лишился своего солиста — тот серьезно забо-
лел. Гастроли были на грани срыва, когда директору
Ульяновской филармонии Борису Яворскому пришла в
голову мысль пригласить солистом Захарова. Тот легко
согласился, и Кавказ был «взят». Но прежде чем снова
начать гастрольную деятельность, ему надо было прой-
ти переаттестацию. И она должна была состояться в
Пензе, где живут его родственники по линии отца.

Билеты в зал филармонии были раскуплены
мгновенно. Он помнит, как безумно волновался перед
выходом на сцену. В белой рубашке и кремовом кос-
тюме он метался в темном пространстве за кулисами,
пока, наконец, конферансье не объявил его имя. В за-
ле раздались аплодисменты. Сергей остановился, на
мгновение закрыл глаза, зачем-то потер большой зе-
леный камень в своем перстне, широко улыбнулся и
шагнул на сцену. Никогда еще он не пел с таким же-
ланием, как в тот вечер для пензенских зрителей. Об
аттестации он сразу забыл. Ему маленькая пензенская
сцена показалась самой праздничной, самой прекрас-
ной. Она была... долгожданной — вот самое верное
слово. Пел сильно, страстно, самозабвенно, как может
делать это человек, не сломленный испытаниями, ис-
тосковавшийся по любимой работе. И зал долго ру-
коплескал Сергею, неоднократно вызывая на бис.

Потом начались гастроли в Поволжье. И вдруг
обком партии получает письмо из ЦК КПСС, к кото-
рому прилагался компромат на Сергея, собранный
московским эстрадным кланом. В нем говорилось,
что хулиган не должен работать в филармонии горо-
да Ленина, что Захаров свою программу не отрабаты-
вает, что одет небрежно (чего уж никогда за ним не
замечалось, напротив, его безукоризненный внеш-
ний вид ставили в пример остальным, но предвзя-
тость, предвзятость!) и так далее.

Владимир Сверкалов, тогдашний секретарь об-
кома по идеологии, вызвал директора филармонии и
сказал, что всерьез этот компромат воспринимать
нельзя, но программу певца, гастролирующего по
стране, должен утвердить «Росконцерт».

Яворский быстро организовал приезд комиссии
из Москвы. Афиши развесили всего за два дня до кон-
церта, но зал был переполнен. Первые лица области не
присутствовали, прислав своих жен и родственников,
которые восторженно вызывали певца на бис. «Роскон-
церт» программу принял без замечаний. Это означало,
что Захарову на эстраде снова была открыта дорога.

Но негласно он все равно оставался под колпа-
ком. Когда пришло время традиционного апрельско-
го Ленинского музыкального фестиваля, где с кон-
цертом выступали все лучшие творческие силы обла-
сти, тогдашний заместитель начальника Управления
культуры Людмила Москвитина решила проявить
бдительность и запретила выпускать его на сцену. Ее
уговорили, что выпустить надо, но без объявления
имени, в темноте, на фоне фильма, чтобы появление
любимого певца не вызвало ажиотажа зрителей. Так
и срежиссировали. Но Сергей все же сорвал аплодис-
менты: когда перед его выходом стали запускать кад-
ры из патриотического фильма, аппаратуру заело.
Сергей появился перед публикой при полном освеще-
нии, и ... зал взорвался от эмоций.
Он отработал в Ульяновской филармонии всего
один сезон и уехал, восстановив свои права. Другое
дело, что артистам на большой эстраде конкурент с
голосом и внешностью был не очень-то нужен.

Если Романов сыграл в его судьбе роль этакого
«злого гения», то по законам жизненной драматургии
должен был быть и добрый гений. Им оказался тог-
дашний председатель Исполкома Ленсовета Лев Нико-
лаевич Зайков, в июне 1983 года сменивший Романова
на посту первого секретаря Ленинградского обкома.

В те времена партийных руководителей можно
было разделить на две категории. Одна категория —
«чего изволите?». С ними все понятно. Они занимали
высокие посты благодаря своей бесконечной предан-
ности, угодничеству и совершенно феноменальным
способностям к подхалимству. А другая — это личнос-
ти, организаторы, вожди по своей природе. Зайков
принадлежал ко второму типу людей.

Как выяснилось, у него имелись все данные по
делу Захарова. Он мог бы, как любой другой, не обра-
тить на них внимания. Подумаешь, какой-то певец
был и сплыл, их тут море. Однако Лев Николаевич об-
ладал определенной проницательностью и понимал,
что так, как получилось с Сергеем, быть не должно.

Зайков ценил его, как артиста, видел его потен-
циал, и когда в 1981 году он стал членом ЦК КПСС,
зашла речь о том, чтобы вернуть Захарова в Ленин-
град. Он, пожалуй, единственный из ленинградских
руководителей, кто работал на приток культурных
сил в город, а не наоборот. Лев Николаевич живо ин-
тересовался искусством, был человеком широко обра-
зованным и разносторонним, хорошо пел сам. И же-
на у него прекрасная, и дети очень талантливые.
«Мы с Зайковым по-человечески сблизились и по-
дружились позже, где-то за полтора года до кончины
Льва Николаевича в январе 2002 года, — рассказывает
Сергей. — Не выдержав московской жизни, он вернулся в
Ленинград в свою квартиру на Кировском проспекте. Мы
встречались в моем загородном доме, парились в бане, ка-
тались в снегу. Он был таким спортивным, задорным.
Лев Николаевич, как и я, оказался большим любителем и
ценителем чая и виски! Каждый чай, если он настоящий,
создан по подобию аромата духов и предназначен для оп-
ределенного времени и настроения. Я не люблю, когда
чай приготовлен формально, а уж если его заваривают и
пьют по нескольку дней — вообще не могу этого понять.
Я вообще не люблю, когда что-либо делается непрофесси-
онально. Зайков очень хорошо пел. С ним было очень ин-
тересно разговаривать. Зайков признался, что после мо-
его освобождения, когда я оказался в творческом про-
стое, именно он попросил своего друга, тогдашнего пер-
вого секретаря Одесского обкома партии Николая Кири-
ченко взять меня на работу в Одесскую филармонию».

Кириченко был очень колоритной фигурой. Ув-
лекался футболом, не пропускал ни одного матча в
Одессе, так что футбольное прошлое Сергея тоже, ви-
димо, сыграло какую-то роль. До Одессы Кириченко
был первым секретарем Крымского обкома Комму-
нистической партии Украины. При нем Крым бук-
вально расцвел во всех отраслях, в том числе и в сфе-
ре культуры. Так, Кириченко переманил в Крым
Юрия Богатикова и Софию Ротару. Его в Крыму до
сих пор вспоминают добрым словом. О нем ходило и
много баек, например, что он распорядился снабдить
скульптуры Давида и Аполлона фиговыми листочка-
ми. Но думается, это фольклор. Еще рассказывали,
что когда Леонид Ильич Брежнев приехал на отдых в
Крым, Кириченко доложил ему о ситуации: идет убор-
ка озимых, накосили столько-то, намолотили столько-
то, рыбы наловили... Словом, все социально-экономи-
ческие показатели. А в заключение добавил: «Леонид
Ильич, не волнуйтесь, на время вашего отпуска будет
прекрасная погода. Я договорился с небесной канце-
лярией». Леонид Ильич выслушал и сказал на полном
серьезе: «Знаешь что, Николай Карпович. За то, что
намолотили, накосили, наловили, за все тебе большое
спасибо. А вот насчет погоды, Николай Карпович, ты
заблуждаешься. Погода делается в Москве».

Сергей уехал в одесскую ссылку. Но там долго
не задержался — Одесса очень специфический город.
К тому же Кириченко неожиданно умер. Захаров ока-
зался ненужным, все его боялись. И с юга он уехал на
Север, объездил всю Колыму и Дальний Восток. Он
гастролировал вместе с женой. Они старались не раз-
лучаться, ведь слишком многое пришлось пережить
друг без друга. Снова провинциальные залы, как при
Утесове. Он потерял надежду пробиться наверх. Пять
лет — Магадан, Сахалин, Камчатка...

«Однажды я гастролировал в Магадане, — продол-
жает рассказ Сергей. — Жил в гостинице, а цветы, пре-
поднесенные мне на концертах, ставил в вазу на столе в
соседней комнате. К утру они куда-то загадочным обра
зом исчезали. Ложусь — букет стоит. Просыпаюсь — бу-
кета нет. Мистика какая-то! Появились даже мысли о
белой горячке. Я решил подкараулить вора. Лежал, чи-
тал, как вдруг среди ночи слышу хруст. Я в комнату.
Оказалось, крыса, громадная, как кот, жует мои тюль-
паны, обхватив стебли передними лапами. Да при этом
нагло смотрит на меня: мол, кто здесь хозяин? Не торо-
пясь, она съела при мне два тюльпана, а третий взяла в
зубы и уволокла в дыру. Мне стало жаль крысу. Я стал
складывать цветы прямо у крысиной норы под столом,
потому что понимал — это ее витамины. Крыса подбира-
ла все до последнего лепестка. Так мы с неделю по-соседски
с ней жили. И все было бы хорошо, если бы я не рассказал
об этой истории сотрудникам филармонии. Там все ис-
толковали на свой лад и в мое отсутствие прислали в мой
номер столяра, который заделал в полу все щели. Я поте-
рял друга. Иногда слышал, как крыса скребется, хочет до-
браться до цветов, но ничем не мог ей помочь. Больше все-
го мне было обидно из-за того, что она могла подумать,
что я — такая вот скотина, забил дыры».

Он сам словно сидел за запертой дверью, надол-
го выпав из жизни.

И вот работает он в Биробиджане, как говорит-
ся, чем дальше от центра, тем спокойней. Вдруг ему
звонят из обкома партии Еврейской Автономной об-
ласти и просят приехать к определенному часу: с ним
будет по правительственной связи разговаривать член
ЦК КПСС. Он приезжает, и его соединяют. Трубку бе-
рет человек с хорошо поставленным голосом. Это и
был Лев Николаевич Зайков. Они поздоровались.

— Сергей Георгиевич, все, что можно испытать,
вы, наверное, уже испытали. Ленинград нуждается в
вас. Приезжайте. Вот у нас 8 Марта большой концерт
в Кировском театре для женщин города. Хотелось бы
на этом концерте вас видеть, — сказал Зайков.

Сергей ответил почему-то по-военному — «Так
точно, приеду». А было уже шестое число. Отменив
несколько выступлений, он выехал в Хабаровск и за-
тем прямым рейсом полетел в Ленинград.

Восьмого марта он стоял на сцене Кировского
театра. Спел свой любимый романс «Отцвели хризан-
темы» (он тогда только начинал его петь). Заметил,
что все в зале смотрят на ложу рядом со сценой. Кто
там сидит, непонятно, прожектора ослепляют, видно
только — ладоши хлопают.

После концерта на фуршете его познакомили со
Львом Николаевичем Зайковым и его женой Лидией
Ивановной. Он стал Сергея расспрашивать — где се-
мья, что да как. Надо сказать, что перед отсидкой Сер-
гей с женой получили однокомнатную квартиру на
Лиговке, самую плохую из того, что было. Зайков по-
обещал исправить положение и добавил: «Мы хотим,
чтобы к нам вернулись достойные артисты, которые
по разным причинам покинули Ленинград. Восста-
навливайтесь в мюзик-холле — там не против».

Захаров начал работать в своем родном городе.
В феврале 1983 года состоялись его первые сольные
концерты в «Октябрьском» зале, а потом и в Москве,
в Государственном центральном концертном зале
«Россия». Он снова стал ездить за границу, выступать
на радио и телевидении, записывать новые пластин-
ки. И новую квартиру ему дали на 8-й Советской ули-
це. Он рассчитался с долгами, купил машину, одел
жену и дочь, заново обставил квартиру.

Правда, чтобы занять прежнее место в «табели
о рангах», ему потребовалось в общей сложности око-
ло шести-семи лет. За это время многое изменилось.
Появились новые кумиры, новые певцы. Конкурен-
ция была очень жесткой, но он и не собирался ни с
кем конкурировать и кого-то теснить. Просто продол-
жал делать то, что у него лучше всего получалось. И
старался совершенствоваться. Но, конечно, прежней
бешеной популярности достичь было уже невозмож-
но — пришло новое поколение.

Что очень важно — Зайков вернул его в искус-
ство совершенно бескорыстно. Если бы он думал, что
Захаров действительно преступник, у него никогда в
жизни не поднялась бы рука, чтобы его простить.
Ведь он владел истинной информацией. Он это сде-
лал, во-первых, потому, что считал Сергея совершен-
но несправедливо обвиненным и выброшенным из
жизни, а во-вторых, потому, что, по его мнению, За-
харов был достоин представлять на всех сценах стра-
ны Ленинград, а не Магадан. Он выполнил свой долг
и ничего за это не требовал.

Когда Лев Николаевич умер, Сергей был на
гастролях, узнал об этом с опозданием. Жалел, что не
смог присутствовать на похоронах. Семья Зайкова не
сочла нужным его беспокоить, срывать с гастролей —
такие тактичные люди...

Так что с 1981 года он во всех анкетах пишет «не
судим», и это полностью соответствует нашему
процессуальному кодексу. Такого не могло бы быть,
если бы за ним числилось что-то серьезное.

«Если честно, я очень не люблю ворошить про-
шлое, — говорит Сергей. — Тем более, что это дела дав-
но минувших дней, и вряд ли по прошествии тридцати
лет в них можно найти что-то новое. Я рад, что мы с
Людой Сенчиной нашли в себе силы объясниться и по-
ставить точку во всей этой истории.

Отблеск невский, сумрак бледный...
Я вернусь. Опять со мной
Ваш единственный, заветный
Перстень черно-золотой,
Все надежды и обманы,
Взгляды все и все слова,
Ваши прошлые романы,
Ваши новые дела,
Все фонтаны и туманы,
Разведенные мосты...
Ленинградский черный ангел,
Что Вам видно с высоты?
Расскажите все, как было
Без меня. Как Вам жилось,
Чем судьба Вас одарила,
Как Вам пелось, как спалось?
Часто ли являлся в гости
Тот, кому зоветесь — сын,
Дара, голоса и роста
Всероссийский исполин.

Автор стихотворения Е.Ерофеева-Литвинская

402327_223149127779393_1222498544_n

Друзья,продолжаем чтение книги "СЕРГЕЙ ЗАХАРОВ "
Сегодня публикуем девятую главу этой интересной книги.
-------------------------------
«Голос сам по себе ничего не значит. Он должен
быть подкреплен трудом, трудом и трудом.

Зазнайся — сгорел бы ярко и мгновенно.

Я выбрал другой путь —гореть долго и ровно, а для
этого надо иметь голову на плечах да силу воли.

Большая ошибка приписывать успех себе, а не Богу,
но воле которого именно в тебе сосредоточились и
проявились способности твоих предков. Твоя же
задача — сохранить их и приумножить»

Сергей Захаров

ФЕВРАЛЬСКИЕ ЦВЕТЫ
В феврале 1983 года в Ленинграде стояли силь-
ные морозы. Снег, укрывший город, упруго скрипел
под ногами. Темнело рано. В морозном воздухе пови-
сал размытый желтый свет фонарей. Выйдя из ма-
шины, Сергей закутал лицо в теплый клетчатый
шарф до самых глаз. В тот февральский день он при-
ехал в «Октябрьский» концертный зал за два часа до
начала своего выступления. Здесь ему хорошо зна-
ком каждый уголок — мраморные светлые ступени
служебного входа, гардероб, лестница вниз, длинное
и узкое, как коридор, оркестровое фойе, артистичес-
кий буфет с уютными столиками и запахом свежес-
варенного кофе, режиссерский пульт в правой кули-
се, гримерные... Он так часто здесь пел. А теперь
предстояло выступить как бы впервые. После не-
предвиденного антракта, затянувшегося на шесть
лет. И с совершенно новой программой — старинны-
ми русскими романсами, которые он готовился пред-
ставить публике.

Приступив к гриму и глядя на свое отражение в
зеркале, он невольно вспомнил себя совсем юным,
делающим первые шаги на эстраде. Как давно это
было. И как будто бы в другой жизни. Мальчик, бало-
вень судьбы, принял восторженные оценки своих
способностей за оценки своей личности и начал раз-
дуваться... Амбиции полезли со страшной силой: «Я
это могу. И это тоже могу». Его захватила — нет, не
звездная болезнь, а частая в таких случаях русская эй-
фория успеха. Однажды он чуть не опоздал на свой
концерт. Приехал за какие-то считанные минуты и,
честно говоря, не был готов к выступлению. Но вы-
ступать-то надо. Зрители ждут. Вышел со своей непо-
вторимой улыбкой, приветственно сделал залу «руч-
кой», запел. Зал горячо аплодирует! Всё в порядке. Ус-
пех пришёл к нему слишком легко, сам собой. Тогда
он еще не успел в полной мере познать тяжкую актёр-
скую работу, в которой, как и во всякой иной, ничего
не добьёшься без пота, упорства, терпения, самозаб-
венной преданности музыке...

Теперь все было по-другому.

«Мне кажется, характер человека формируется в
первые двадцать пять лет жизни, — говорит Сергей. —
Человек все пробует, порой пускаясь в невероятные пове-
денческие авантюры. Он использует возможность уз-
нать этот мир по максимуму. И в это же время прак-
тически достигает всего. Затем дерзость пропадает.
Ее сменяет желание стабильности и уравновешеннос-
ти. Вместе с годами к человеку приходит другая фило-
софия жизни, другие точки отсчета. До двадцати пяти
нужно использовать свой шанс, а потом надо упорно
трудиться.

Лишь постепенно, в процессе работы, ко мне при-
шло осознание того, что я сам себе не принадлежу. И по-
нял, что тот дар, который мне достался, так сказать,
«лотерейно», нужно пестовать и беречь. Не выспался,
как надо, не поел того, что нужно — проиграл в главном,
в профессиональном уровне. У меня нет альтернативы
этому, так как пение — единственное, что я умею де-
лать, что люблю. Поэтому я не могу предать свою про-
фессию, чего бы это мне ни стоило.

Но уже тогда я понимал, что голос сам по себе ни-
чего не значит. Он должен быть подкреплен трудом,
трудом и трудом. Зазнайся — сгорел бы ярко и мгновен-
но. Я выбрал другой путь — гореть долго и ровно, а для
этого надо иметь голову на плечах да силу воли. Боль-
шая ошибка приписывать успех себе, а не Богу, по воле
которого именно в тебе сосредоточились и проявились
способности твоих предков. Твоя же задача — сохра-
нить их и приумножить.

В свое время победить на всевозможных певческих
конкурсах для меня оказалось очень легко. Я не делал ни-
чего особенного, для того чтобы завоевать семь между-
народных премий. С самого детства я был уверен, что
займу высокое место в жизни. Как и все в молодости, ве-
рил в свою исключительность. Я был абсолютно без
комплексов. Единственный — это общение с девчонками.
Я всегда их стеснялся. И до сих пор остался этот ком-
плекс. А вот что касается веры в себя, то она откуда-
то в меня вселилась и была всегда рядом. Уже потом, ко-
гда чего-то добился, меня стали посещать сомнения.
Это сейчас я весь в сомнениях и комплексах. А раньше,
мальчишкой, я всегда знал, что добьюсь успеха. Приез-
жая на очередной музыкальный фестиваль, понимал,
что конкурентов мне нет. Уверенность в этом и абсо-
лютное пренебрежение внешней угрозой приводит к
ошибкам, порой непоправимым. Но, слава Богу, что мне
удалось исправить свои ошибки...

А если бы все повернуть назад?

Наверное, на этот вопрос еще ни один человек не
нашел ответа. Все предопределено в этом мире. И ха-
рактер наш, и судьба формируются по воле звезд.
Никуда от этого не денешься: приливы и отливы, стоя-
ния и противостояния. Я также уверен в том, что мы
запрограммированы в своем развитии: от клетки и до
старости все заложено в судьбе. Не в конкретных ее
проявлениях — в этом году ты сделаешь то-то, а в сле-
дующем то-то, — нет. Мы приходим на эту землю на
короткий промежуток времени совершенствоваться
для дальнейших своих жизней. Душа не умирает, она
бессмертна. Во что она превращается, куда уходит —
то ли сгорает, стирается в аду, если она не прошла ис-
пытаний, то ли отправляется обратно на землю для
дальнейшего совершенствования — этого мы не знаем.
Мы можем только догадываться. Но в том, что душа
бессмертна, я уверен. Мы идем по запрограммированной
линии судьбы. Пускай были бы другие события, но все
равно человек идет тем путем, который в момент его
рождения предопределили звезды, или некая сила, или
некий рок. Не думаю, чтобы удалось бы прожить жизнь
иначе. Может быть, судьба только намекала на то,
что могло бы быть, если бы вовремя не опомнился, или
не сделал бы коррекцию в программе, говоря компьютер-
ным языком...»

Раньше он думал, что жизнь была к нему не-
справедлива, но потом понял, что ни одно испытание
не дается человеку просто так. Оно либо «за что-то»,
либо «зачем-то», и если выдержишь это испытание,
то будешь вознагражден.

Он не держал обиды на своих врагов, на тех, кто
когда-то «ел с ладони у меня», как пел Владимир Вы-
соцкий, а потом предал, напротив, в какой-то мере он
им был даже признателен — ведь сам не выдержал ис-
пытания «медными трубами» и должен был пройти
суровую школу очищения...

...«Вихри враждебные веют над нами, темные
силы нас злобно гнетут», — негромко запел Сергей,
вышагивая в такт по гримерной и дирижируя себе ру-
кой. Он почему-то всегда пел революционные песни,
включая «Интернационал», когда нужно было со-
браться, сконцентрироваться, настроиться на боевой
и деловой лад — предстоял ли ему сольный концерт
или расчистка дорожек от выпавшего ночью снега на
своем дачном участке.

«Не волнуйся, Сережа, все будет хорошо». Перед
началом концерта в гримерную певца зашел дирижер
Станислав Горковенко, встал, прислонившись к стене
и ободряюще улыбаясь Сергею. Более доброго и от-
зывчивого человека, чем Станислав, трудно найти.
Он сыграл в жизни Сергея огромную роль, и, прежде
всего — в постижении жанра старинного русского ро-
манса, с которым певец теперь выходил к зрителю.
Он научил его получать наслаждение от исполнения
каждого романса. Видно было, что Станислав тоже
волнуется — новая программа, премьера, долгождан-
ная встреча певца с ленинградским зрителем. «Ну,
ладно, я пошел. Ни пуха тебе, ни пера!» — «Хоть и не-
удобно, но все-таки к черту», — ответил Сергей и, не
торопясь, сдерживая подступающее волнение, вышел
из гримерной вслед за ним. Прошел за кулисы к пуль-
ту режиссера. Оркестр уже занял свои места. «Для вас
поет лауреат международных конкурсов Сергей Заха-
ров!» — донесся со сцены голос ведущей концерта.
Шквал аплодисментов. Зазвучали первые аккорды
вступления — попурри из популярных эстрадных
песен, которые он когда-то с огромным успехом пел.
И под эти аплодисменты и аккорды он вновь вышел
на сцену «Октябрьского» зала...

В тот вечер успех был полный. Зал стоя привет-
ствовал певца после окончания концерта, так что за-
навес не закрывали минут двадцать. К старым по-
клонникам певца присоединилось множество новых.
А сколько цветов ему подарили, несмотря на мороз-
ное время года! И раньше, и позже на концертах ему
преподносили букеты, но дороже всех ему были те,
февральские, цветы.

«Подготовить программу, целиком отданную
старинному романсу, мне хотелось давно, — рассказы-
вает Сергей. — Еще в 70-е годы я впервые услышал заме-
чательный романс «Отцвели хризантемы». До сих поря
его пою в своих концертах и не могу от него отказать-
ся, поскольку он очень созвучен моему настроению. С не-
го началась моя постоянная работа над этим вокаль-
ным жанром. В юности я часто с восторгом слушал
пластинки изумительной певицы Аллы Баяновой. Ро-
манс «В час роковой» я позаимствовал из ее репертуара.
Ничью исполнительскую манеру никогда не повторял. Я
старался ощутить дух эпохи, того времени, чтобы вы-
разить в сегодняшнем звуке. Это процесс обычный, а ес-
ли идти по пути подражательства, то этим начнется
и этим закончится.

Русский романс... Целая эпоха нашей националь-
ной музыки. Жемчужины нашей культуры. Частицы
нашего исторического опыта. Романс очень эмоциона-
лен и демократичен. Здесь воплощены те мысли и ин-
тонации, что витают в народе, то, что понятно
каждому. В романсе вся наша славянская душа — увле-
кающаяся, не прагматичная, бесшабашная. С ней свя-
заны все наши беды и победы. Романсы — отражение
духа, сокровенного естества русского человека, у кото-
рого сердце, чувства на первом месте. Нигде в мире
нет ничего похожего на русский романс. В нем заклю-
чена какая-то тайна, магия звука, потаенные движе-
ния души. В этом жанре я чувствую себя органично,
без натяжек. Я нашел здесь ответы на многие волно-
вавшие меня вопросы — то, что не мог в полной мере
сделать в жанре эстрадной песни. Я пытаюсь рас-
крыть в романсе многогранность человеческой личнос-
ти, многогранность собственных переживаний. Ро-
манс — это опыт переживаний. Настоящий исполни-
тель романса должен прожить большую жизнь, пол-
ную всевозможных перипетий и любви — не только к
женщине, но и, с большой буквы, к Родине. Романс мо-
жет понять человек, вполне сформировавшийся граж-
дански. В нем есть все: от гордости за эту шестую
часть суши, за русскую природу, глубина чувств, кото-
рые испытывает человек русский или живущий в Рос-
сии. Наши романсы наполнены общечеловеческим
смыслом, за исключением декадентских, которые во-
круг личности крутятся. Они лишены эгоцентризма,
они целиком отданы тому, чем покорен исполнитель.
Они поются сердцем.

Русский романс для меня — инструмент, с помо-
щью которого я изучаю самого себя. Это можно
сравнить с огранкой алмаза — я граню романс, как
драгоценный камень. Потому каждый раз он звучит
совершенно по-новому — возникает другая интонация,
другой образ. Весь концерт — сплошная импровизация. Я
иногда даже очередности номеров не знаю — все зависит
от восприятия зала, от собственного настроя. Челове-
ческая сущность бесконечна, потому бесконечен процесс
работы над романсом. Старинных романсов осталось
не так уж много — до нас дошли единицы из тысяч. Но
эти произведения созвучны русскому человеку любого
времени. Духовная структура россиянина не претерпе-
вает изменений. Этим мы и больны. Нам свойственно
глубокое проникновение в суть вещей. Мы — люди от-
крытые. У западного человека все всегда «о’кей». И
только у нас можно поплакаться в жилетку...

Я не увожу слушателей от реальности, а просто
окунаю его в ту часть его собственной жизни, которая
сейчас угнетена. Потому что СМИ меньше всего уделя-
ют внимания душевному в человеке. Материальное вы-
шло на первый план. Вся современная культура поверну-
лась в сторону потребления материальных благ. Я же
стараюсь в контексте российской культуры чашу ду-
шевного привести в тот вес, в котором она должна
быть».

А через некоторое время последовал его пер-
вый сольный концерт в Государственном концерт-
ном зале «Россия». Получив это приглашение, он, с
одной стороны, был счастлив — наконец-то он воз-
вращается на самую главную сцену страны, но и вол-
нение было бесконечное. Конечно же, концерту
предшествовала большая подготовка. И оркестр, и
дирижер, безвременно ушедший от нас Александр
Михайлов, сделали все, для того чтобы певец пове-
рил в себя. Для Сергея Михайлов музыкант номер
один. Дирижер с вокалистом должны быть единым
целым, и Сергею с Михайловым это удалось. Они
вместе подбирали репертуар, вместе делали оркест-
ровки, работали очень много, и вот настал день пре-
мьеры. Придя в концертный зал, первое, что сделал
Сергей — стал искать любой повод для того, чтобы
концерт не состоялся. Он готов был убежать, скрыть-
ся. Спрятался в гримерной, забился в самый дальний
уголок, дрожал, стучал зубами, но час начала концер-
та неумолимо приближался. Итак, позывные, объяв-
ление диктора, увертюра — и он шагнул на сцену. В
тот самый момент волнение улетучилось мгновенно,
появился гигантский прилив сил и вдохновения. Тот
концерт оказался для него решающим. Он понял,
что возврата к прошлому больше нет. Пути назад от-
резаны. Только вперед. Концерт вдохнул в него но-
вые силы, перевернул всю его судьбу. Он начал до-
вольно робко, но постепенно голос становился твер-
же, смелее и увереннее...

В 1985 году Сергей решил покинуть мюзик-
холл. Почувствовал, что начал в нем закисать. Илья
Яковлевич Рахлин дал ему очень много, так много,
как никто другой. «Други мои дорогие, приветствую
вас!» Эти слова он слышал от Рахлина на репетициях
на протяжении двенадцати лет, и с удовольствием и
теплым чувством слушал бы еще, но рамки мюзик-
холла становились для него тесны. Три песни в про-
грамме, одни и те же, каждый вечер. Мало простора
для полета. Уже не стало творческой работы. Он пере-
рос этот уровень. Больше всего ему хотелось встре-
чаться со зрителями на своих сольных концертах. Эти
мысли не давали ему покоя. Он понял, что мало реа-
лизует себя, что способен на большее. Решение зрело
постепенно. И с кровью, с болью он расстался с мю-
зик-холлом, в котором столько проработал, но рас-
стался по-доброму. Сергей ушел на свои хлеба. Появи-
лась возможность работать самостоятельно. Безвре-
менье он провел в кооперативном движении, где
действовал коэффициент трудового участия: Захаро-
ву пятьдесят процентов, администратору — тридцать,
и двадцать процентов всем остальным. Начались со-
льные концерты, почти ежедневно, с разными ансам-
блями, по разным городам и весям. И в это время
каждый его приезд в какой-нибудь город вторично
требовал новой программы, новых песен. Он сбился
с ног в поисках нового репертуара. Но этот период
был очень плодотворен. Было сделано необычайно
много разных записей.

«Новые модные течения в эстрадной песне меня
тоже захватили, но, к счастью, ненадолго, — расска-
зывает Сергей. — 80-е годы были отмечены появлени-
ем, скажем так, не свойственных мне песен, но все же
их было не так уж много. Я метался от одного стиля
к другому, но вовремя одумался и вернулся на свою сте-
зю. Появление этих песен связано с моим знакомством
с тогда еще очень молодым армейским музыкантом
Игорем Николаевым. Все сейчас знают этого замеча-
тельного певца и композитора, но тогда он, никому не
известный, приехал в увольнительную в Санкт-Петер-
бург на несколько дней и нашел меня. Он был очень ко-
ротко стрижен, очень нежной внешности, говорил
тихим голосом. Игорь позвонил мне и попросил участ-
вовать в записи нескольких песен. Так он это кротко
сказал, что отказать было невозможно. Я даже зара-
нее не прослушал эти песни, сразу приехал на студию.
Оказалось, что это даже не его песни, а его начальни-
ка. Был такой, не будем называть фамилию, который
полностью положился на Игоря и выпускал песни под
своим авторством, но на самом деле написал-mo их
Игорь Николаев, это довольно известная история. С
тех пор я дружу с Игорем и жду, когда же он напишет
песню и для меня.

В это время меня очень привлекло творчество пре-
красного композитора Александра Морозова. Он напи-
сал много песен на стихи Николая Рубцова и Анатолия
Поперечного, прочно вошедшие в мой репертуар».

Захаров пел по двести пятьдесят-двести восемь-
десят сольных концертов в год. Продолжались гастро-
ли по всей стране. Долгое время он работал на Даль-
нем Востоке. Вместе с Людмилой Сенчиной Сергей
подписал контракт с Магаданской филармонией, от
которой отработал пять сезонов. Это целая эпопея в
его жизни, очень трудное для него, но достойное вре-
мя. Он смог быстро восстановить певческую форму,
да и денег заработать, чтобы поправить материальное
положение семьи. В 1986 году он дал рекордное коли-
чество концертов — триста восемьдесят, после чего
Магаданская филармония и выдвинула Захарова на
звание заслуженного артиста России. Действительно,
заслужил. В Магадане он познакомился с легендар-
ным певцом, опальным Вадимом Алексеевичем Ко-
зиным, отбывавшим свою пожизненную магадан-
скую ссылку. Его историю знал не понаслышке, а из
первых уст: большой был артист и большой человек,
хоть и страшно обидчивый.

Сергей пришел к нему в гости с букетом тюль-
панов. На пороге квартиры его встретило многочис-
ленное семейство козинских кошек всех мастей. Ва-
дим Алексеевич принял его довольно сдержанно, не-
много настороженно. Правда, потом разговорился и
угостил чаем. Но Сергей к нему даже не притронулся
из-за специфического кошачьего запаха. Он спел Ко-
зину его песню «Осень». Козин послушал и сказал:
«Грубовато». Так ему показалось. Но не стоит забы-
вать, что на эстраде к тому времени давно сменились
вкусы.

Козин мог бы вернуться из Магадана в Москву,
где некогда пользовался громкой славой, а потом
был арестован и отбывал срок. Но он предпочел ос-
таться легендой, замкнуться к себе, потому что не мог
забыть нанесенной ему обиды. К тому же он пони-
мал, что прежнего Козина уже нет, его время ушло...
В Магадане он иногда устраивал концерты. У него бы-
ли свои поклонники. Козин пришел на концерт Заха-
рова во Дворце культуры и прислал ему программку
с автографом: «Берегите голос. Вы поете, а не мяука-
ете в микрофон».

«А потом, начиная с 1992 года, все мое время за-
няла Москва, — говорит Сергей. — Одной Москвы впол-
не достаточно, чтобы не мотаться по разным горо-
дам. Москва — это целая страна, где в то время нача-
ла возрождаться концертная жизнь. Каждый, кто
приземлился в этом городе, находит для себя работу.
Москва держит меня уже пятнадцать лет. Происхо-
дят и всевозможные гастроли — по стране, за грани-
цей, но все равно основное время занимает Москва. И
это будет продолжаться бесконечно, пока сам не уй-
дешь, потому что в моем жанре классической эстрады
все меньше и меньше остается активно действующего
народа. Нет конкуренции, как таковой. Отсутствие
широкого вещания по телевидению и по радио. И в ру-
ководстве молодежь, и политика другая. Потому что
безоглядно с промытыми мозгами деньги в шоу-бизнес
несут подростки. Уровень культуры невысокий. Все
рассчитано на самого простого зрителя. Он, как выяс-
няется, и приносит основной доход. Нас несколько че-
ловек, прошедших через все эти годы и остающихся ак-
тивно работающими. Чтобы нас сосчитать, пяти
пальцев будет много. А это производит на свет дефи-
цит. Не говоря о том, что живой музыки, живого пе-
ния сейчас практически не стало. А зрителю это нуж-
но. Нас хотят видеть, и не только наше поколение, но
и чуть помоложе, которым родители все уши о нас
прожужжали. Они приходят и говорят: «Теперь я по-
нимаю своих родителей». Они прошли через тиней-
джерство, через увлечение попсой, но все равно кровь —
это великое дело, как говорил Воланд. Вы заметили,
как много в зале на моих концертах молодых людей?
Потому что дискотечная музыка — им не родная. Под
нее можно лет в двенадцать прыгать, но потом-то че-
ловек начинает взрослеть, задумывается. Его гены,
его корни начинают взывать к его душе. И дискотека
становится неинтересной. Зато появляется интерес
к репертуару, прошедшему испытание десятками пре-
дыдущих поколений. Это лишний раз подчеркивает,
что законы генетики неистребимы, наследственность
культуры берет свое.

Творческая жизнь у разных людей складывается
по-разному. Одни ярко вспыхивают и сгорают совсем
молодыми, как Лермонтов или Есенин. Другие светят
ровно и долго, как Верди или Леонардо да Винчи. Мне
ближе вторые. Я хотел бы гореть долго. Слишком быс-
тро, по моему мнению, сгорает тот, кто облечен та-
лантом и жизненным опытом, но потерял сюиминут-
ный успех. От того, что пришел Пастернак, ценность
Есенина не уменьшилась. Но когда Есенин умер, он счи-
тался немодным. Все, кто видит себя только на верши-
не пирамиды, не выдерживает «второй роли». Вступа-
ет в силу закон саморазрушения. Эти люди мгновенно
выплескивают наружу все, что могут сказать, а когда
жизненные впечатления исчерпаны, и нужно искать
вдохновения в других источниках, они этого не выдер-
живают и уходят из жизни. Если бы Есенин и Лермон-
тов были меньше уверены в своей гениальности, они
прожили бы долго и счастливо и оставили бы человече-
ству еще много чудесных произведений. А они оценивали
мир прежде всего с позиции собственного «я», что при-
вело к саморазрушению...

В 90-е годы мне удалось записать много новых пе-
сен. Они все разноплановые, они о разном, но в основном,
конечно, о себе, о моих переживаниях. Если говорить се-
рьезно, в них вложен большой-большой кусок моей жиз-
ни. Раньше я с большим трудом находил темы для песен
и чаще всего прибегал к услугам уже готовых профессио-
нальных авторов. Я примерял на себя песни — подходят
они мне или нет, и наконец созрел до такого состояния,
когда сам мог предлагать темы для песен и принимать
живейшее участие в их создании.

А однажды в моей жизни наступил такой мо-
мент, когда я почувствовал, что очень устал, — продол-
жает рассказ Сергей. — От популярности, от внима
ния, от невозможности вести обычную, нормальную
жизнь. Это произошло на гребне второй волны популяр-
ности, когда я вновь вышел на большую эстраду. Я за-
творник, мизантроп и больше всего на свете люблю
быть один. А тут снова толпы поклонниц, и всем ну-
жен автограф, и все хотят прикоснуться. Наверное,
это было как кара за то малодушие, которое я проявил,
не уйдя своевременно в оперу. Несмотря на большой ус-
пех, неудовлетворенность собой достигала какого-то
критического момента. Ее надо было чем-то заглу-
шать. Ия, признаюсь, очень серьезно увлекся алкоголем.
Жизнь постепенно разрушалась. Еще немного, и я бы
просто сгорел. Доходило до того, что я ни черта не по-
мнил. Что было вчера, позавчера... Глухие запои в соб-
ственной квартире стали для меня обычным делом. На
несколько дней, на неделю — пока хватало сил. Мои близ-
кие говорили, что, когда я выпивал, я становился совер-
шенно непохожим на себя. Плохим или хорошим, они не
говорили. Но другим. Весь подсознательный мусор вы-
ползал наружу. С алкоголизмом мне пришлось бороться
очень долго. В конце концов я понял, что неизлечимо бо-
лен. Алкоголь, конечно, высвобождает творческую энер-
гию, но, в конце концов, приводит только к депрессии.
За все надо платить. Понял, что если для одних людей
алкоголь — развлечение, то для меня — цианистый ка-
лий. Болезнь ведь себя никак не проявляет, пока ты сам
ей не позволишь. Но она есть. Она всегда с тобой, и она
неизлечима. Надо просто сказать себе: «стоп» и ни в ко-
ем случае не прикасаться к спиртному. Лет пятнад-
цать уже мне это удается... Но иногда, раз в полгода,
когда сам себе надоем, происходят всякие завихрения,
без которых, думаю, не обходится ни один творческий
человек...»
Мы встретились в концертном зале,
Летели над Невой мосты,

И розовым огнем мерцали
Февральские цветы.

Скрывался день неровным бегом
В заснеженном пустом дворе,

И сумерки сплелись со снегом
В причудливой игре.

Сгорал в объятьях ночи запад,

И стебли влажные цвели,
Изнемогая от внезапно
Нахлынувшей любви.

автор стихотворения Елена Ерофеева — Литвинская

( Продолжение следует )

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
« Я работаю для своего зрителя и вовсе
не стремлюсь к тому, чтобы меня любили все.
Надо уметь стареть со своим поколением,
оставаясь в своей системе ценностей»
Сергей Захаров
417349_225193254241647_2130427004_n (1)
НАРОДНЫЙ АРТИСТ
однажды Сергею написала одна юная особа, ко-
торая на полном серьезе умоляла выслать ей фото из
семейного альбома... его сына Филиппа Киркорова!
Какое-то время вообще был обвал — молодежь лови-
ла его и просила автограф, причем многим, чтобы их
особо не разочаровывать, он так и писал: «Кирко-
ров». А когда он подписывался: «Захаров», они долго
удивлялись.
Как-то Сергей ждал отправления поезда. Подхо-
дит военный, жмет руку, сыплет комплименты в его
адрес. Отходит. Через минуту вновь подходит — и все
повторяется. В последний раз, совсем растрогавшись,
он говорит: «Какой же у вас замечательный голос,
Филипп!» И подает для автографа свое удостовере-
ние, так как под рукой у него ничего не оказалось.
Сергей расписался «Филипп»... Это была запущенная
кем-то хохма, основанная на том, что певцы чем-то
похожи внешне.
Сергей и сам растерялся, когда в 1988 году пос-
ле его сольного концерта в Театре эстрады к нему за
кулисы пришла очень красивая женщина, а с ней
юноша выше Сергея ростом. Сказали, что из Болга-
рии. Честно говоря, Сергей слегка смутился. Прокру-
тил в голове несколько вариантов (мысль про сына
почему-то тоже мелькнула — в Болгарии он бывал,
хотя никаких грехов за ним не водилось), потом осто-
рожно поинтересовался, сколько Филиппу лет. По-
считал — никак не получается. Филипп 1967 года
рождения, а в Болгарию впервые Сергей попал в
1974. Когда разговорились, выяснилось, что свою же-
ну и сына к нему прислал знакомый болгарский пе-
вец Бедрос Киркоров, чтобы он помог парню, кото-
рый хотел стать эстрадным певцом, сориентировать-
ся. Они спросили совета, куда Филиппа можно при-
строить. И Сергей отправил его в Гнесинку, к своему
педагогу Маргарите Осиповне Ланде. Как ни удиви-
тельно, Филипп в чем-то повторил путь Захарова.
Сначала он получил азы профессии в училище, по-
том, по его стопам, пару-тройку лет отработал в Ле-
нинградском мюзик-холле у Ильи Яковлевича Рахли-
на. Захаров как раз ушел из мюзик-холла, и Рахлин
искал срочную замену. Но голова-то у Филиппа быс-
тро соображает, и он вернулся в Москву, не сумев
прижиться в чужом городе, и, наконец, нашел свой,
вполне достойный путь в шоу-бизнесе. Филипп ум-
ница и тактик, талантливый человек. Он стал звез-
дой с помощью Аллы Борисовны. Киркоров не то
чтобы хотел подражать Захарову, но он равнялся на
этого артиста. И до сих пор считает, что это легендар-
ный артист нашей современности.
«Филипп оказался везучим и настырным, — гово-
рит Сергей. — В начинающемся у нас свободном обще-
стве он стал первым свободным певцом. Я считаю его
одним из самых ярких шоуменов. Но это — другой жанр,
другой бизнес. Не вижу между нами ничего общего — на-
чиная с тембра голоса и заканчивая манерой выступле-
ния. На самом деле он похож на свою маму — известную
московскую красавицу. И, честно говоря, мне совершенно
безразличны эти досужие разговоры: пусть сравнива-
ют, с кем хотят, если это кому-то нравится. Дело в
том, что у меня совсем нет времени отслеживать все
слухи и сплетни, которые время от времени появляют-
ся в прессе. Говорят обо мне — значит, я интересен».
Случались и прямо противоположные истории.
По молодости украинского актера Анатолия Хо-
стикоева, лучшего друга и кума народного артиста
Украины Богдана Бенюка, часто путали с суперпопу-
лярным Сергеем Захаровым. Однажды на гастролях в
Луцке окружили его плотным кольцом цыгане: «О-о,
Сережа, мы тебя так любим! Пошли с нами в ресто-
ран». Актеры откликнулись с радостью. И вот сидят
они за столиком, кайфуют, пьют-гуляют. Вдруг объяв-
ляют: «Друзья! Сегодня в этом зале присутствует все-
ми нами любимый певец Сергей Захаров. Давайте
пригласим его на сцену». Все зааплодировали, Хости-
коев немного побледнел, Богдан же смекнул, что де-
ло плохо, и тихонечко предложил: «Треба тжати, То-
лю! Толю, треба тжати!» Но кум уже вошел в роль
эстрадной звезды, поднялся на сцену, начал отвечать
на вопросы, рассказывать, кто из музыкантов играет
сейчас в его ансамбле, называя фамилии от фонаря.
Затем отправился раздавать автографы.
Его попросили спеть, так Толя и тут выкрутил-
ся: «Понимаете, устал я очень. Давайте лучше анек-
дот расскажу». Потом этот «Захаров» пригласил от
имени все той же звезды эстрады всех присутствую-
щих на свой концерт, пообещав выписать контра-
марки на самые удобные места. Цыгане — в востор-
ге. И начали они «шумною толпой» регулярно яв-
ляться к актерам в номер. Толя по-прежнему щедро
раздавал авансы, травил байки, после чего цыгане
пели и плясали.
Но настал час возмездия — в город приехал на-
стоящий Захаров. И поселился не где-нибудь — в той
же гостинице, где проживали как Богдан с Толей,
так и цыгане. А у них еще предстояло 15 дней гаст-
ролей. Пришлось-таки спасаться бегством и прятать-
ся у друзей...
Сергея Захарова часто спрашивают: «Почему вы
не меняетесь с годами? Почему не делаете реверансы
в сторону молодежи?» И он отвечает: «Потому что я
люблю свою публику, которая воспитывалась и вос-
питывается на моих песнях и романсах».
«По реакции тех, кто со мной рядом в зрительном
зале долгие годы, я понимаю, что делаю правильно, а
что — нет, — продолжает певец. — Бывало, что я пел
песни не очень глубокого содержания, или совсем мне
чуждые, и это сразу чувствовалось по реакции публики.
На мои концерты ходит совершенно определенный зри-
тель, с определенным воспитанием, моральными устоя-
ми. Как я могу его предать? Как могу навязывать какие-
то другие ценности? Тем более, что то, о чем я пою, это
и мои убеждения, это голос моей души. И то, что я сам
не терплю в средствах массовой информации, не тер-
пят и мои зрители. Каждый борется на своем месте. Я
стараюсь петь только те песни, которые что-то дают
моему сердцу, моей душе, моему уму. Мне по душе мои ис-
тинные поклонники, которые правильно и с понимани-
ем реагируют на мои успехи и неудачи. Многих из них я
вижу на концертах в зале четверть века. И очень доро-
жу их мнением. Я работаю для своего зрителя и вовсе не
стремлюсь к тому, чтобы меня любили все. Надо уметь
стареть со своим поколением, оставаясь в своей систе-
ме ценностей, а молодежь пусть имеет своих кумиров.
В чужой системе координат ты будешь смешон.
Я просто не имею права изменять свой образ. Вот
Люда Сенчина, например. Ее любили как певицу теплую,
лиричную. Когда же она в свое время попыталась сме-
нить стиль, уйти в рок-музыку, в более молодежную ау-
диторию, то только потеряла своих старых поклонни-
ков, а новых не приобрела. Молодые никогда не поверят
тому, кто рядится в их одежды. Это бессмысленное за-
нятие. Они воспринимают только своих — свой возраст,
свою философию. Надо идти вместе со своим поколени-
ем и в том образе, в котором тебя полюбил зритель. И
если молодежь скептически относится к лирике, то
только потому, что в свои шестнадцать-семнадцать
лет они еще дети. Молодые не умеют любить, в их
жизни не было ни трагедий, ни несчастий, ни пережи-
ваний. Души в них еще ничем не растревожены, они по-
ка думают только об удовольствиях. Такое время. Лю-
бая лирика им кажется старомодной. А когда они взрос-
леют, когда у них пробуждается душа, тогда они мно-
гое начинают воспринимать иначе. Люда Сенчина в
итоге вернулась к своему слушателю, к своему зрителю.
Это пример того, что каждый человек — дитя своего
времени. И в созвучье со своим временем надо идти по
жизни».
Захаров часто гастролирует за рубежом, объез-
дил полмира, в Африке только не был. В Германии,
Скандинавии, Италии, Англии прекрасно принима-
ют. Но понимают до конца, конечно, только в России.
В Германии, например, очень ценят настоящее пе-
ние, но при всей любви к нему, немцу совершенно не-
понятно, почему русским навевает такую грусть ро-
манс «Отцвели хризантемы». Естественные природ-
ные явления они воспринимают более естественно,
буквально: ну отцвели — и отцвели. Будут мучиться в
догадках, как оно может так волновать русских. Для
певца же хризантемы — это еще и отголосок лета, ко-
торое ему очень трудно отпускать от себя. Хризанте-
мы цветут последними. Когда он смотрит на них,
иногда его посещает грусть. Ведь время идет, годы
идут. И мы становимся похожи на эти хризантемы,
которые сопротивляются увяданию... Глубину и ро-
манса, и песни может по достоинству оценить только
наш, российский, слушатель.
«Альбом «Выхожу один я на дорогу...» возможно,
отражает весь мой путь к русской народной песне, —
рассказывает Сергей. — Он был довольно долгим. Сна-
чала я освоил большой пласт романсов, и все время не
решался петь русские песни. Мне не хотелось испол-
нять эти песни упрощенно, как это делают многие пев-
цы. Я долго думал на эту тему, и началось мое знаком-
ство с песни «Вот на пути село большое». И когда я ус-
лышал про «лошадуше», слеза навернулась — я понял,
что я глубоко русский человек и это очень хорошо чув-
ствую. Я вижу эти картинки, эти просторы, эту бес-
конечность, которая никогда не будет приведена в по-
рядок, поскольку на роду написано шестой части суши
всегда быть неопрятно ершистой, и в этом ее пре-
лесть. Потому, что великая, бесконечная, и человек в
ней теряется, человек в ней не сдается, но она его по-
стоянно побеждает, и поскольку человек локален — он
только своей душой может охватить. Созерцание во-
обще всегда было присуще русскому человеку, а уж в рус-
ской песне тем более. Можно охватить взором беско-
нечные просторы России, монотонная жизнь которой,
как ни странно, очень часто взрывается вулканически-
ми катаклизмами. В любой песне, какую ни возьми, эта
напряженность чувствуется. Пусть это будет самая
разбитная или меланхолически строгая — в ней чув-
ствуется колоссально сжатая пружина. И когда я это
понял, мне стало легко. Ия стал выбирать песни, ко-
торые созвучны моему характеру, которые созвучны
этой секунде, этому времени. Мне кажется, что песни,
которые вошли в альбом, наиболее полно отражают
душевное состояние русского человека. И русская песня
мне четко нарисовала образ русского человека, почему
он так отличается от многих западных — удовлетво-
ренных, размеренных, сытых, в хорошем смысле слова,
обывателей. Мы отличаемся от них. Нам все время
нужно что-то преодолевать, нас все время гложет не-
удовлетворенность. И хотя альбом записан в современ-
ной аранжировке, в нем сохранен дух и оригинальность
русской песни. Название альбома я взял из песни «Выхо-
ду один я на дорогу...» на замечательные стихи Лер-
монтова, где отражается настроение, чувства, не-
справедливость, воображение, мечта, фантазия — сло-
вом, все, что составляет богатство человеческой лич-
ности и окружающего его мира и вместе с тем одино-
чество русского человека».
На Западе очень ценят хороший голос, живую
музыку, русскую лирику. Напротив, наша эстрада в Ев-
ропе не вызывает никакого интереса — в противопо-
ложность лирике. Российские эстрадные исполнители
благополучно проваливались на международных кон-
курсах или занимали места в конце списка участников.
У нас вообще музыкальная пропаганда работает
однобоко. Получается, что в Америке и Западной Ев-
ропе популярны только рок и поп-звезды. В Штатах же
только небольшая часть народа потребляет рок — рабо-
чая молодежь, первые ступени колледжей, эмиграция.
Но добропорядочная Америка предпочитает кантри, а
главное — классику. Самые дорогие билеты — на кон-
церты симфонической музыки и оперные постановки.
В Германии почти в каждом маленьком городе есть
оперный театр, он всегда переполнен. Там нет ни эро-
тики, ни обнаженных девушек, а есть чистые, даже
несколько идеализированные представления о люб-
ви. Почему до сих пор такие оперы, как «Отелло» или
«Чио-Чио-Сан» не сходят с афиш? Потому что там
нормальные человеческие чувства.
Лучшие зарубежные гастроли Сергея Захарова,
проходили, пожалуй, в Германии. Есть у него импре-
сарио из Дюссельдорфа, который также работает с
Малым оперным театром. Он был в Германии четыре
раза, последний тур назывался «Русская романтичес-
кая лирика».
На Западе он поет романсы, поет Чайковского,
Рахманинова, Балакирева, серенады, неаполитанские
песни. Собираются любители вокального романтиче-
ского искусства — в Германии на концертах почти не
бывает эмигрантов.
Конечно же, когда к нему приезжает известный
всем нашим эстрадным звездам импресарио Левин и
предлагает поехать с ним по Брайтону, то там нужно
петь то, что хочет слышать тот зритель. То, что Заха-
ров пел, когда они уезжали из России. Тогда он выта-
скивает «Яблони в цвету», «Любовь», «Волны». В
Штатах он отработал восемнадцать концертов в залах
и только в Нью-Йорке дал четыре выступления в рес-
торанах.
А часто нашим эстрадным звездам на Западе
приходится туго. Во-первых, многих там очень пло-
хо знают, так как эмигранты уехали еще до их подъ-
ема. Во-вторых, там полно местных певцов, кото-
рые исполняют весь последний набор российских
хитов и часто делают это талантливей, чем певцы-
прародители.
Но вообще американцам мы не нужны. Ника-
кая наша эстрада не нужна — ни голосовая, ни лири-
ческая, ни классическая, ни рок. Американца интере-
суют только проблемы его собственного дома. Боль-
ше его ничего не волнует. Многие до сих пор увере-
ны, что Москва находится где-то возле Кубы. Но опе-
ру и здесь любят. Она соответствует вкусам этой пури-
танской, консервативной страны.
«Поехать на гастроли в «русскую» Америку или
Европу — все равно что выступить в Одессе, — говорит
Сергей. — За границей интересно работать не на вче-
рашних соотечественников, переселившихся, скажем, в
Нью-Йорк, а именно на иностранную публику. Если бы
вы видели эти горящие женские лица, блестящие глаза
мужчин. После концерта мне через переводчика гово-
рят: «Мы не поняли ни слова, но знаем, о чем песня».
Такова она, русская музыка. И ее чувствуют во всех
странах! Русская музыка наполнена особой духовнос-
тью, она полна тем вдохновением, которое ниспосыла-
ется Господом. И ее наполненность чувствуют пред-
ставители всех без исключения народностей. Движе-
ния души не нужно облекать в слова. Это не фантазия.
Когда ты искренен на сцене, когда сам погружаешься в
глубины музыки и поэзии, от тебя исходит некий магне-
тизм».
Какие только забавные истории не происходили
с Сергеем в гастрольных поездках! В Лондоне перед
концертом пошел посмотреть Биг Бен и потерялся.
Вся неприятность заключалась в том, что он почти не
владел английским. На пальцах попытался объяснить
полицейскому, что, мол, русский певец, артист. Тот
наверняка подумал, что перед ним сумасшедший: от-
куда в центре Лондона русский певец. Попал в учас-
ток, пока с помощью переводчика разобрались, кто
он и куда ему надо, концерт чуть не сорвался. С того
дня стал учить язык...
На российских просторах теряться не приходи-
лось, но в совершенно невероятные истории прихо-
дилось попадать сколько угодно. В одном из южных
городов перед выходом на концерт он сделал замеча-
ние рабочему сцены. Тот был в нетрезвом состоянии
и просто отказался открывать-закрывать занавес. В
программе надо выступать сначала в белом, а потом
в черном фраке. Соответственно нужна разная
обувь. Так вот этот пьяница — рабочий сцены, пока
певец работал первое отделение, взял молоток, гвоз-
ди и, пробравшись к нему в гримерку, прибил его ту-
фли гвоздями к полу. Потом он спокойно ушел в
зрительный зал посмотреть, как Сергей будет выкру-
чиваться.
А благодаря нашему аэрофлоту можно стать бе-
гуном на длинные дистанции. Как-то Сергей проси-
дел двенадцать часов в аэропорту Ташкента и ровно
за пять минут до начала успел приехать в Колонный
зал Дома Союзов на концерт. О какой здоровой пси-
хике у наших артистов можно после этого говорить?
Было много и других забавных случаев, и они
связаны, главным образом, с оркестровыми запися-
ми на пленку или со съемками. Как-то раз только от-
крыл рот — запел женский голос! В другой раз пошла
оркестровая фонограмма Надежды Бабкиной. А в за-
ле шесть тысяч зрителей. Хорошо, его пианист Саша
Каган был рядом. Он выскочил на сцену, стал играть,
и Сергей спел на весь громадный зал свою програм-
му. В его концертах нет всяческих дымов, взрывов и
лазеров на сцене, за исключением праздничных фей-
ерверков в финале юбилейных торжеств к 50-летию
певца. За световыми, танцевальными и прочими эф-
фектами, за эпатажем не видно души артиста. Может
получиться по Стендалю, когда популярность уйдет
вместе с жизнью тех газет, которые ее создали.
Захаров стремится, чтобы слушатель окунулся в ту
подзабытую атмосферу, когда его не бьют по голове
спецэффектами, а все внимание отдается музыке,
разумеется, живой.
«Чтобы сохранить голос, нужно иметь хорошую
физическую подготовку, — рассказывает певец. — Я веду
здоровый образ жизни. На протяжении многих лет я
утро начинаю с китайской гимнастики на основе у-шу,
обязательно — закаливание, тренажер-велосипед. А ког-
да тело в хорошем состоянии, есть и оптимизм, и хоро-
шее настроение. И, конечно, постоянно тренирую голо-
совой аппарат — три раза в неделю с аккомпаниатором
распеваюсь, разучиваю новый материал. У меня есть де-
ло, имя и занимаюсь. А когда у мужчины нет любимого
дела, он пьет и курит. Курево сушит гортань и связки
и сужает певческий диапазон на пол-октавы. Алкоголь
на первых порах помогает: адреналин, расширение сосу-
дов. Но, как и с любым другим наркотиком, потом дозу
приходится увеличивать, и я знаю артистов, которые
выпивают от 500 до 700 граммов коньяка перед выхо-
дом на сцену! А после концерта они продолжают выпи-
вать. Это уже алкоголизм. Говорят, что талант не
пропьешь, но я много раз видел, как алкоголь приводил к
деградации личности и потере социального статуса.
Так что убежден: и курево, и алкоголь даже в очень ма-
леньких дозах всегда вредны для артиста».
У Сергея много закрытых, презентационных
концертов и мало афишных в столице в силу финан-
совых проблем. Так случилось, что в последние годы
из народного певца он превратился в певца для эли-
ты. Что подразумевается под этим словом? Сильные
мира сего, крупные банки, богатые люди, властные и
коммерческие структуры, среди которых модно при-
глашать к себе артистов определенного уровня. Он
востребованный певец. У него очень много работы,
он часто выступает в Москве и Санкт-Петербурге —
иногда дважды в день. Постоянно ездит по стране,
поет на так называемых закрытых концертах — это и
корпоративные вечера, и научные симпозиумы, и
юбилеи крупных компаний, и балы у губернаторов —
словом, на многочисленных подобных мероприяти-
ях от Москвы до самых до окраин. Выходные случа-
ются довольно редко. Его с удовольствием хотят ви-
деть и слышать, и эта работа для избранных занима-
ет все время певца. Нет времени для поддержания
старых связей, на бессмысленные с его точки зрения,
но важные сейчас всяческие тусовки. Сам того не
ожидая, Захаров стал чужим среди своих и своим сре-
ди чужих. Эта банальная фраза на самом деле очень
точно отражает то, что произошло с ним. Он оказал-
ся в своеобразном капкане. Быть приближенным ко
двору, конечно, лестно, но с другой стороны, это не
дает служить своей публике. Он приобрел узкий круг
зрителей, которые с удовольствием его слушают и до-
стойно платят, а широкий круг потерял. Если же он
вернется к широкой концертной работе, будет петь в
известных залах — в той же «России», в Театре эстра-
ды, в зале Чайковского, то в закрытый круг его боль-
ше не позовут просто из-за отсутствия у него времени
на это. Откажет раз, второй, а больше не позовут. По-
этому он так редко выступает на открытых сценах.
«На фоне фонограммной эстрады осталось очень
немного настоящих артистов, певцов, которые оправ-
дывают это звание, — продолжает рассказ Сергей. —
Нет певцов, нет личностей, и никакой фонограммой не
заслонить отсутствие профессионализма. Если ты не
умеешь петь, это видно. Можно, конечно, сделать фоно-
грамму на студии, где оператор сведет все по фразам и
тактам. У меня самого есть студия звукозаписи, куда
приходили дяди с большими кошельками и приводили де-
вочек, которым за смену делали одну песню. Потом они
пару раз появлялись на телевидении, и на этом все
заканчивалось.
За ночными долларами я не гоняюсь, принципи-
ально не пою во всяких казино и ночных клубах. Арти-
сту это ничего не дает, только разрушает то, что
еще осталось. Меня часто приглашают на телевиде-
ние участвовать в различных ток-шоу — и Андрей Ма-
лахов зовет, и «Принцип Домино», и «Ночной полет»,
который я, к слову, очень уважаю, но я не могу никуда
попасть, потому что меня ждут в аппарате какой-ни-
будь структуры. То есть ко мне стоит буквально оче-
редь из людей, которые и сами придут, и денег прине-
сут. И все довольны. В Питере происходит то же са-
мое, что и в Москве, но там просто масштабы помель-
че, как будто смотришь в перевернутый бинокль, а по
сути все одинаковое.
Сейчас я нахожусь на распутье, не знаю, что де-
лать дальше. Став элитным артистом, мало выхожу в
народ. Другие скажут — к счастью. Но я так не думаю.
Это по-своему грустная роль. У меня ведь двадцать серь-
езных концертных программ необкатанных! Рахмани-
нова и Чайковского на дружеских встречах сильных ми-
ра сего петь не будешь. Их в лучшем случае интересует
Серебряный век. Конечно, и «в верхах» есть тонкие лю-
ди, с развитым вкусом. Но ведь моя публика — это преж-
де всего интеллигенция, та самая духовно развитая и со-
циально незащищенная интеллигенция, у которой нет
денег, чтобы прийти на мой концерт. Для моей публики
мне придется петь без гонорара, бесплатно, чтобы
иметь возможность снизить цены на билеты, скажем,
с двух тысяч до трехсот-четырехсот рублей. Так и про-
изошло с двумя последними концертами в «России». Я
отказался от гонорара, чтобы оплатить оркестр, ди-
рижера, аренду зала. Соответственно, стоимость би-
летов была такова, что в зал смогла прийти моя публи-
ка. Как-то я дал трехчасовой концерт в Москве, в Поли-
техническом институте. Работал за идею, сказав орга-
низаторам: «Назначайте любые цены на билеты, мне
не нужно ни копейки!» Зато сколько слов благодарнос-
ти, слез, добра получил в этот вечер из зала! А я ведь ра-
ботал в свое удовольствие, себя не ломал... Но я же не
могу все время работать без денег! Поэтому я зараба-
тываю деньги там, куда меня приглашают люди бога-
тые, чтобы иметь возможность хоть иногда высту-
пить для широкой публики. Стараюсь улучить момент,
чтобы хотя бы в малых залах — в Рахманиновском зале
Консерватории или в зале Чайковского — время от вре-
мени петь серьезные, как принято говорить, некоммер-
ческие, неформатные, программы. Хотя что сейчас яв-
ляется форматом, непонятно. В Консерватории поют
эстрадные артисты далеко не лучшего толка, в эстрад-
ных залах выступают серьезные певцы, в общем,
смешались в кучу кони, люди».
Длительное время наше общество было бес-
классовым, и таким же бесклассовым было искус-
ство, массовое искусство. Сейчас же идет большое
расслоение общества. Это очень сильно коснулось
публики: есть те, кто посещает только эстрадные кон-
церты и те, кто бывает на серьезных концертах, теат-
ральных и оперных спектаклях. Есть, как известно,
высший социальный слой — «истеблишмент», есть
слой «созидающих», «придумывающих»... Есть слой
«потребляющих», проще говоря — «обывательский».
У каждого из этих сословий есть свои собственные ге-
рои. В роли такого вот героя в обществе и выступает
сегодня любой известный артист. Каждый из артис-
тов занимает свою, строго отведенную ему социаль-
ную нишу. Все это надо четко понимать и принимать.
То, что концерты Сергея Захарова проходят при пол-
ных залах, красноречиво говорит о том, что людям
нравится сегодня не только лишь «рок» и «поп» му-
зыка. Так было и так, наверное, будет всегда. Аншла-
ги на его концертах значат только одно: зритель стал
возвращаться к живой, красивой музыке. Наконец-то
устанавливается баланс между эстрадой для молодо-
го, среднего и старшего поколения.
Зритель Сергея Захарова — это определенная
прослойка в нашем обществе, и зрителей у него мно-
го, хотя бы потому, что у нас вообще народу много.
Ему не надо притворяться, молодого из себя изобра-
жать. Дергаться бесполезно, да и зачем? Он поет то,
что ему нравится. Его эксклюзивный репертуар —
русские романсы, и он смеет надеяться, что открыл
новую страницу в их прочтении. Парадокс — роман-
сы в наше время стали своего рода элитной музыкой,
а раньше было наоборот. Теперь это музыка не для
всех. Чтобы ее воспринять, нужно иметь определен-
ный настрой, особый, какой-то очень гуманизиро-
ванный, склад души. Все это становится редкостью
сейчас, с ужесточением отношений в обществе, с
ужесточением пути каждого человека. И как ни
странно на первый взгляд, у Захарова больше зрите-
лей, чем у разных молодежных идолов. Ведь его слу-
шают не одно, а несколько поколений — так что
арифметика проста. Разве телевидение дает реаль-
ную картину зрительского спроса? Оно искусствен-
но, тотально омоложено, это тенденция, это полити-
ка такая. И молодые несут деньги в кассу шоу-бизне-
са, вовсю несут, чтобы быть в общем потоке, главном,
как им кажется. А Захаров уже давным-давно завое-
вал своего зрителя, и отдавать бешеные деньги только
за то, чтобы мелькнуть на экране, он не собирается.
Мелькают новые девочки, новые мальчики, всякие ча-
да и пассии, в которых новые русские вкладывают
деньги. И пусть себе мелькают. Кому-то это нравится.
Вот пример — захаровские пять тысяч дисков с роман-
сами разошлись за полтора месяца. Кто из молодых
может продать столько?
«На моих концертах до тридцати и даже сорока
процентов — молодежь, хотя музыку я пою традицион-
ную, — говорит певец. — То есть я являюсь преемником
тех музыкантов, которые достигли многого в прошлых
веках, а я передаю их достижения далее. В этом моя за-
дача. Жесточайшая агрессия идет со стороны других
культур, и далеко не все исполнители, лишь единицы из
них, остаются верны своей национальной культуре.
Это горько, но вместе с тем, я понимаю, что иду пра-
вильным путем. Слава Богу, это удается!
У меня полные залы в любом из городов, в котором
бы я не был. Я всегда ощущаю любовь публики. Но, вы
знаете, это любовь не ко мне — это тоска по националь-
ному. К сожалению, русские люди только в концертном
зале могут встретиться со своим родным искусством.
Должен сказать, что ни телевидение, ни радио, свет-
ские, конечно, не дают пищи для души, и потому народ
стремится в концертные залы. Это стремление по-сво-
ему очень отрадно.
В 90-е годы наше общество вступило в новую поло-
су. Музыку заказывает тот, кто платит. Это было во
все времена, а у нас — особенно. Общий уровень культуры
нашего народа — не по его вине — сегодня очень низкий.
Феномен Вилли Токарева или Миши Шуфутинского и
иже с ними говорит сам за себя. Они стали суперзвезда-
ми в нашей стране даже без участия радио и телевиде-
ния, а те, кто слушает их каждый вечер на Брайтоне, в
ресторанчике на тридцать-пятьдесят мест, делают
большие глаза: «Да. Видно у вас большие перемены!» Ши-
рокое развитие псевдо уголовного фольклора, спекуляция
не на самых приятных особенностях характера нашего
народа, эпатаж — все это присутствует в избытке.
Главным стало не создать что-то эстетически
выдержанное и ценное, что трудно, а пойти по самому
легкому пути — выбросить на рынок то, что на сегод-
няшний момент будет пользоваться наибольшим спро-
сом. Эстрада стала не творчеством, а своего рода спор-
том — кто точнее попадет в десятку, то есть подстро-
ится под вкусы большинства.
Я долго думал на эту тему. Мне кажется, те люди,
что в каких-то своих давних ипостасях считают Россию
своей страной, никогда не позволят себе так плохо ду-
мать о своем народе и кормить его тем, что мы слышим
по радио и телевидению. Мне кажется, только внутрен-
не оправдание, что этот народ — не твой, и есть мораль-
ное оправдание такой логики. Я бы хотел, чтобы меня
правильно поняли, хотел бы найти правильные слова, ина-
че можно получить несправедливые обвинения, ярлыки.
Я считаю себя исконно русским человеком, люблю
свой народ, жалею его, знаю — почему он такой, как се-
годня. И никогда себе не позволю использовать его не-
счастные недостатки и те черты, которые были ему
привиты уродливыми формами правления, в корыстных
целях. Наоборот, стараюсь все время поступать так,
чтобы моему зрителю хотелось более чистых и благо-
родных помыслов. Не хочу брать его за ворот пиджака
и еще раз окунать в грязь, откуда он не может выб-
раться — в мир скандалов, очередей, пьянства, развра-
та, блатных песенок...
Проще всего мне было бы изменить свое направле-
ние. В Питере масса молодых композиторов, которые
предлагают конъюктурный материал. Я мог бы, взяв
нужный тембр, найти необходимую слезу, тексты на
грани фола, наложить все это на накатанный вариант
музыки. И возможно, получил бы искомый успех, с ка-
кой-нибудь из подобных песен попал бы в нынешний топ.
Но у меня есть свои принципы.
Поскольку я финансово независим, я могу зани-
маться тем, что люблю. Я не нахожусь в створе вкусов
большинства, да и не собираюсь там находиться. Зани-
маюсь тем наследием русской культуры, которое само
по себе является ценностью. Я не могу не уважать себя
и петь заведомую глупость, пошлость, у меня другое
воспитание, я другие книжки в детстве читал.
Маятник спроса все время колеблется. Сейчас
спрос на мое амплуа понизился. Тем не менее веду актив-
ную гастрольную деятельность, а вот многие артис-
ты, из тех, что не сходят с экрана, имеют полупустые
залы. Часто те клипы, что мы видим по телевидению,
ничего общего не имеют с реальными артистами, кото-
рые и спеть-то живьем ничего толком не могут. Мож-
но представить разочарование зрителя, который по ТВ
видит одно, а в зале — совсем другое.
Ну, хорошо, перекуюсь я в блатную лирику, спою
две-три вещи, которые понравятся таксистам. Но моя
публика отвернется от меня. Потому что для них се-
годняшний теле- и радио-набор — нож в сердце. Мой зри-
тель воспитан на другой эстетике. Ия не могу его пре-
дать, я должен идти с ним до конца. Ну, чуть менее по-
пулярен, чуть более... Могу переживать разве что из-за
того, что каждый из проходящих не будет тыкать в
меня пальцем и говорить: «Живой Захаров идет!» Ну,
будут делать это через одного... Пока есть голос — все-
гда будут слушатели».
Долгое время нравы на нашей эстраде царили
строгие — попробуй появись перед публикой без ба-
бочки. Как говорится, шаг влево, шаг вправо — по-
следствия самые суровые. Но в этом было и много по-
ложительных моментов. Надо отметить, что у Сергея
Захарова сценические костюмы были всегда безуко-
ризненны. И в этом большая заслуга замечательного
художника-модельера Галины Жучковой, которая об-
шивала певца. А сегодня на сцену в чем угодно выхо-
дят. Сейчас модно все — кабацкий стиль, приблатнен-
ный шансон. Эстрада превратилась в предприятие по
деланию денег. Ее и называют теперь шоу-бизнесом.
Сергей по этому поводу говорит: спонсор, то есть че-
ловек, вкладывающий деньги в культуру с расчетом
на собственную прибыль, убил мецената — бескорыст-
ного энтузиаста, любящего искусство. Но все же, ду-
мается, смутная полоса пройдет. Может быть, когда
дети и внуки сегодняшних криминальных авторите-
тов получат хорошее образование, подлинное искус-
ство займет подобающее ему место. А пока надо ста-
раться этому самому искусству служить. Ведь эстрада,
сцена — она не для бездумного развлечения. Это мес-
то возвышенное — и в буквальном, и в переносном
смысле слова.
«Мой альбом «Тайна» оригинален тем, что в нем
собраны песни, которые мне раньше петь не приходи-
лось, — продолжает певец. — Я имею в виду стиль, сю-
жет, манеру. Время пафосных песен, говорящих, допус-
тим, даже о любви с четырьмя-пятью восклицательны-
ми знаками, прошло. Сейчас в нашу жизнь внедряется
более простой язык, в чем-то похожий на дворовый, и я
в определенной мере среагировал на это. Я давно заду-
мывался, как соединить хорошую музыку, стихи и аран-
жировку, не прибегая к высокому «штилю». И вот по-
явился такой автор — Андрей Никольский, который на-
писал для меня 14 песен, соответствующих моим пред-
ставлениям о классической эстраде. Я записал этот
альбом очень быстро — буквально за несколько дней. Но
этому предшествовало полгода постоянных поисков,
так как язык этих песен для меня оказался совершенно
новым. Я считаю, что альбом получился. И если раньше
я представал в образе некоего фрачного героя, то здесь,
как говорят, я «поменял фрак на ковбойку» и начал петь
песни на стыке городского романса и дворовой романти-
ки. Легли мне на душу и психологические новеллы наше-
го питерского автора, очень интересного поэта и ком-
позитора Виктора Мальцева. С ним я записал альбом
«На хрупких клавишах души»».
Сергей давно не дает покоя очень многим и по
сей день. Они уже как-то успокоились, смирились с
мыслью, что есть поющий артист, с которым в откры-
том бою конкурировать бесполезно. Поэтому интри-
ги плетутся постоянно. Продюсеры других артистов
распускают о нем слухи, что он заболел, уехал за гра-
ницу, что его не найти и предлагают взять в концерт
своих певцов. Сейчас же конкуренция на другом уров-
не — идет борьба за концерты. Потом он вдруг узнает,
что, оказывается, он болел. Как-то он приехал на гас-
троли во Владивосток. Его встречает администратор
и говорит: «Вы знаете, публика сдает билеты на ваш
концерт». «А что такое?» — спрашивает певец. «Да
вот, в нашей газете написали, что вас снова посади-
ли». То есть люди не поленились, позвонили в мест-
ную газету и распустили такой слух, чтобы сорвать
выступления. Певца срочно повезли на телевидение,
где он выступил в прямом эфире, разоблачив проис-
ки врагов. Зрители снова побежали за билетами. Гас-
троли прошли очень успешно. По сей день придумы-
ваются всякие небылицы, чтобы выбить артиста из
колеи. Это происходит не только с ним, но с другими,
в особенности с теми, кто полагается главным обра-
зом на свой талант, а не на личные взаимоотношения
с властями. В это время те люди, которые обладают
меньшими способностями, все свои усилия направля-
ют на достижение дружбы с власть предержащими и
теснят людей самодостаточных и независимых.
«Когда человек устает биться за место под
солнцем и ему хочется немного передохнуть, он от-
правляется в тень, обращается к своей душе, — рас-
сказывает Сергей. — Отсюда приход к Богу, к духов-
ной литературе. Я неоднократно был в Иерусалиме.
Первое посещение этих мест случилось, когда я был
еще юношей. Должен сказать, что до этого посеще-
ния мысли о Боге, о вере посещали лишь опосредован-
но... Но, посетив эти места, подумав, поразмыслив,
понимаешь, что все, что происходит с человечеством,
все так или иначе связано с Богом, все сопровождает-
ся Его путеводной звездой.
Господу поверяются свои самые сокровенные мыс-
ли, а ведь таинство веры сугубо интимное — это разго-
вор с Богом, совершенно откровенный, в котором ты не
можешь лукавить, не можешь приукрасить себя, вы-
дать желаемое за действительное. Напротив, перед
Богом ты готов поведать все свои грехи, готов просить
прощения за все, готов очиститься... Ты приходишь с
самыми добрыми и важными для человеческой души по-
мыслами. И после разговора с Ним отходишь очищен-
ным, перед тобой неожиданно открываются новые да-
ли, новые цели, новые вершины, которые хочется поко-
рить. Мы — люди, нам свойственны слабости, бывают
и депрессии, и душевные немощи, руки иногда опускают-
ся, а в церковь приходишь, помолишься, вверишь Господу
все свои проблемы... Искренне попросишь помощи, не по-
тому что это модно, а потому, что это действитель-
но необходимо, и выходишь просветленным. Куда дева-
лась хандра? Куда девалась депрессия? Как будто и не
было! И с улыбкой, с широко открытым взглядом, при-
ступаешь к решению новых жизненных задач и проблем.
Как только ты натыкаешься на понижение тонуса, то
идешь к Господу, и Он выводит тебя на чистую линию.
Это потрясающее состояние!
Я почувствовал это сам. По роду своей деятельно-
сти мне приходится встречаться с иерархами нашей
Церкви, и в частных беседах понимаешь, что они такие,
как и мы, только их служение полностью подчинено хра-
му. И им свойственны такие же слабости, и они так же
ищут у Бога утешения... Поэтому я считаю, может я
прав, а может нет — но в какой-то степени все мы бра-
тья, не зависимо от чина и должности... Все мы братья
во Христе, и только прямой разговор с Господом, молит-
ва, может вывести на путь истинный. Поверьте, я убе-
дился в этом! Никто мне не подсказывал, я убедился пос-
ле того, как один раз пошел в церковь, другой... четвер-
тый, пятый... Я понял, что уже не представляю своей
жизни, чтобы не поверить свои мысли Господу.
Без краткой молитвы, без того, чтобы не пере-
креститься, я не приступаю ни к какому делу. В любом
начинании первое — это обращение к Богу. Если мне
очень трудно, если я болен, если я перед выходом на сце-
ну не могу найти в себе сил, чтобы это сделать, я обра-
щаюсь к Богу за помощью. Тогда первый шаг на сцену
настолько вдохновляет, что у меня откуда-то появля-
ются громадные силы. Я могу горы свернуть, прекрасно
справляюсь со своей ролью. Ухожу со сцены — и продол-
жаю болеть. Природа берет свое. Но в тот момент,
когда я обращаюсь за помощью, Бог никогда меня не ос-
тавляет.
Я хожу в Александро-Невскую Лавру, бываю в ней
очень часто. В ней есть возможность сосредоточить-
ся, и, несмотря на то, что Лавра место знаменитое,
оно пустынное. Она не является туристической Мек-
кой, ее не превратили в туристическое место. Да,
там есть Литературные мостки, но сама Лавра — ме-
сто очень тихое, туда ходят только истинно верую-
щие. Туристов там не бывает, как будто какая-то
стена не пускает. Еще есть церковь Николая Угодни-
ка, возле нашего Мариинского театра, в ней крестил-
ся я сам, моя дочь, мои внуки. Это святое место для
всех путешествующих, а ведь я артист и часто бы-
ваю в разъездах.
А намоленность этого места какова! Даже не
миллионы, а сотни миллионов верующих молились в
этих стенах. Представляете, какая это мощь, какое со-
средоточение благодати Божией!
После того как я вернулся из клинической смерти
обратно на землю, у меня было время о многом пораз-
мыслить, осознать, что раньше жил химерами, — про-
должает рассказ Сергей. — Я стал воспринимать Биб-
лию как совершенно четкую программу развития чело-
вечества, изложенную кодовым языком, придуманным
тысячи лет назад. Библия — это некий свод знаний,
данных свыше. Он предопределяет путь каждого суще-
ства на Земле. Даже в том, что мы о себе думаем, зало-
жена определенная программа. Но часто она дает сбои.
Отсюда появляется дискомфорт, возникает дисгармо-
ния между желаниями, возможностями и интеллек-
том. Вот объяснение несметному числу бездарностей,
фанаберически уверенных в своей гениальности. Объеди-
няясь, они начинают угрожать прогрессу. Так что если
у вас на душе неспокойно, если гложет совесть, значит,
вы отклонились от курса, заданного Создателем. Со-
весть способствует развитию человека как личности.
Но есть еще и программа искупления грехов, когда вы по-
лучаете за содеянное какие-то вознаграждения или на-
казания.
Вообще менталитет российского человека та-
ков, что без духовного и без душевного ему крайне
сложно. В прошлой империи Россия процветала как
раз за счет своей духовности. Возможно, в новой фор-
мации ничего этого не будет, как не стало в нынеш-
них Египте, Греции, Италии... Что собой в целом
представляют эти народы? И какое отношениеони
сейчас имеют к своим великим далеким цивилизациям?
Мы сейчас как раз живем на стыке рухнувшей цивили-
зации и нарождения новой. Во что это выльется — по-
кажет время.
Сколько бы ни случалось перемен в нашем Отечес-
тве, все равно все вернется на круги своя, и, с точки зре-
ния истории, останутся какие-то эпохальные вещи.
Так, в политике останется Горбачев, совершивший ин-
теграцию в мировую культуру, а уже Ельцин — малове-
роятно...»
ВИЛЕНСКОЙ-ОСТРОБРАМСКОЙ
БОЖИЕЙ МАТЕРИ
Твои закрыты очи,
Блаженство затая.
Царица звезд и ночи,
Владычица моя!
Хранительница неба
Серебряных ключей,
Загадочная Дева
В короне из лучей.
Ты знаешь, что мне надо
И в чем спасенье мне,
Всех страждущих отрада
На золотой луне.
Таинственного слова
Струится благодать.
Я все тебе готова
Доверить и отдать.
Окутывают плечи
Покровы из парчи,
И звезды, словно свечи,
Поставлены в ночи.
Твоя святая сила,
Твоя святая власть!
Я об одном просила:
Не допусти упасть,
Не дай сгореть от жажды
И опуститься вниз,
Позволь мне хоть однажды
Твоих коснуться риз.
( Продолжение следует )

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *